Чтение онлайн

– - Ну что ты, глупый, - почесал ему за ухом Лисенко.
– Тебе туда не забраться. И вообще, отнесись ко всему этому спокойней, с юмором. Мы ведь сколько раз ездили на этой машине, а никто за шофером не гоняется... Вот Петя, вполне мог бы, и бегает хорошо, но не гоняется, и не бодал Сан Саныча ни разу. Проще на жизнь надо смотреть, проще...

Геродот не сводил глаз с Александра Александровича, но почесывание и ласковый голос Лисенко действовали на него успокаивающе.

– - Он и бодаться как следует не умеет, наш шофер, у него и рогов нет, - продолжал уговаривать Лисенко.
– Он, понимаешь, только и умеет, что машину водить, да и то плохо это делает. Он ведь ведет лежачий образ жизни... У тебя, конечно, возможность, была, только ты ее не сумел использовать. Я понимаю, обидно, но ты не унывай, подожди до другого раза...

Геродот понял, что в кабину ему не забраться, а шофер бодаться не выйдет и решил последовать совету: посмотреть на жизнь проще и подождать другого раза. Но так просто уйти он все-таки не мог. Баран еще раз ударил копытцем по подножке кабины, потом наклонил голову и показал шоферу свои крепкие завивающиеся рога.

Всегда сдержанный Александр Александрович не удержался, скорчил гримасу и показал противнику язык.

– - Бе! Бе-е-е-е!
– обругал в свою очередь баран Сан Саныча. Ему явно хотелось сказать шоферу что-то более основательное, но при девчатах он не стал этого делать. Просто презрительно махнул коротким хвостиком, и больше уже не обращая на шофера внимания, пошел за Лисенко.

– - Чего это он на Александра Александровича так ретиво бросился?
– спросил профессор, не представляя себе, какая буря бушует в это время в груди у Геродота.
– Спокойный такой баран, никого не трогает, а на него бросился.

– - Он недавно ездил в кузове с Александром Александровичем, - стал объяснять Лисенко.
– Когда мы его поймали. Такое барану забыть трудно. У него от этой поездки осталось очень много сильных впечатлений.

Баран кивнул головой, что вполне можно было принять как подтверждение.

– - Тогда понятно. Впечатления у него очевидно не очень приятные. Давайте поднимем его и бросим в кузов, - предложил профессор.

– - Нет, возразил Петя, имевший богатый опыт совместной поездки с бараном.
– Я его не удержу. Надо его связать. Иначе он выпрыгнет, даже на полном ходу.

Остальные поддержали Петю, и профессор принял решение:

– - Связываем.

Связанный баран сопротивляться не мог. Он покорно и жалобно смотрел на положивших его в кузов людей, потом закрыл глаза и замер.

Александр Александрович выбрался из своего бронированного убежища, но на всякий случай близко к барану не подходил.

– - Не издох ли от страха?
– Лисенко похлопал барана по спине, но тот не шелохнулся.

– - Чего бы ему сдохнуть, - не поверил профессор.
– Ничего мы ему плохого не сделали.

– - Нервы! Они и у барана есть. Увидел, что ему придется ехать с Александром Александровичем, вот он и отдал концы.

– - Подумаешь, какой нежный, - обиделся Александр Александрович.
– Со мной и не такие ездили! Со мной даже академики ездили!

– - И никто не предлагал пободаться?
– заинтересовался Петя.

Александр Александрович на провокацию не поддался. Только гордо выпятил челюсть и промолчал.

Профессор не поленился, забрался в кузов. Он положил руку на то место, где, как считал, у барана находится сердце, но сердца не нашел. Пощупал в другом месте, в третьем... Было же у барана где-то сердце, только профессор недостаточно хорошо знал анатомию этого четвероногого. Сердце он так и не обнаружил. Тогда он двумя пальцами раскрыл барану глаз. Глаз был вполне живым и смотрел на профессора осуждающе.

– - То-то, - удовлетворенно сказал профессор.
– Совершенно жив. Петр Васильевич, поехали. И так мы с этой катавасией слишком много времени потеряли.

Профессор сел в кабину к Александру Александровичу, а Петя, который к этому времени успел надеть рубашку, забрался в кузов к барану, и машина тронулась, ковыляя по степным кочкам...

– - Да, водитель у нас опытный, - отметила Серафима.
– Ни одной кочки не пропускает.

– - Надо было Петю тоже связать, - задумчиво глядя вслед прыгающей как кенгуру машине, сказала Галя.
– Как бы он не выпрыгнул на, полном ходу...

– - Жалко Геродота, - Александра Федоровна потерла глаза, готовая расплакаться.
– Я к нему уже привыкла. Он меня узнавал...

– - И я привыкла, - вздохнула Галя.
– Конечно, жалко.

А Геродот не любил, когда его жалели. Он считал, что жалость чувство нехорошее, и оно унижает барана. Он лежал в кузове подпрыгивающей на кочках машины, связанный, униженный и оскорбленный в лучших своих чувства. Его подбрасывало, ударяло о борт, потом опять подбрасывало. Было больно и неуютно. Но гордый его дух не был сломлен. И думал он в это время не столько о себе и невзгодах, которые он испытывал, сколько о судьбе баранов вообще и о тех, кто мешают счастливой бараньей жизни.

А таких было немало. И прежде всего бородатый козел у которого от старости рога зелеными стали. Ни на пастбище, ни в кошаре от него не укроешься. И все время ме-е-е да ме-е-е: " За мной идите, бараны, я один знаю куда идти, я вас приведу к счастливой жизни, и всем вам станет хорошо..." - Руководить отарой ему хочется. Точно такой же козел с точно такой же бородой в прошлом году мекал, мекал, уговорил всех и увел за собой отару. Так ведь ни один баран не вернулся. А бычки как распоясались! У них и так жир - девать некуда, а им все мало: жуют и жуют, им дай волю, они всю траву на пастбище сожрут, а что тогда бараны есть будут?... Гусей развелось, откуда они только берутся. Куда копытом ни ступишь - гусь ходит. Высматривает чего-то, высматривает, а потом начинает гоготать. Гогочет, гогочет, мнение свое выражает. И ведь кто-то его слушает... Он еще догогочется, гусь свинячий. Сайгаки совсем распоясались, самую сочную траву выедают. Бебекнешь им, чтобы убирались, а они уши расставят, глаза вытаращат и вроде бы удивляются: "мы, - мол, - дикие, мы не понимаем". Бебеканья они не понимают, а где сочная трава - понимают. А еще собаки. Послушаешь их, так они такие бесхитростные, такие бескорыстные, ничего им не надо, только дай им возможность охранять отару от волков. И уж ни травы, ни сена они вовсе не едят. Почему же они тогда все такие сытые и гладкие? А сена, вкусного люцернового сена, баранам достается все меньше и меньше. Куда же, спрашивается, оно девается, если собаки его не едят...

Петя тоже чувствовал себя неуютно и тоже думал о том, как не устроена жизнь. Вместо того чтобы заниматься раскопками, он занимается черт знает чем: то ловит дурацкого барана, то ездит с ним в машине по кочкам, то вермишель варит...

А в кабине страдал Александр Александрович. Страдал, потому что пришлось ехать. А еще потому, что не знал - выдержит машина эту поездку по кочкам, или не выдержит. А если что-то сломается, то тогда ему придется ремонтировать ее. И никто не поможет, все придется делать самому. Такая вот несправедливая штука жизнь - все время приходится что-то делать...

У каждого из них были свои заботы, у каждого свои неприятности.

Профессор - же был доволен: погода стояла хорошая, раскопки шли нормально и кое-чего интересного уже нашли, с бараном тоже дело двигалось к концу... И вообще - профессор был оптимистом.

33

До кургана, на котором им предстояло сделать очередной вклад в археологическую науку, шли молча. Вроде бы ничего не изменилось в это утро: и солнце в голубом небе светило по-прежнему, и губы у девчат накрашены, и лопаты еще с вечера Петей хорошо отточены, но что-то такое неприятное висело в воздухе: тоскливое и противное, так что разговаривать никому не хотелось. Впереди насвистывая что - то невеселое вышагивал Лисенко, следом, гуськом, одна за другой, шли девушки: Галя размашистой рабочей походкой, за ней интеллигентно семенила Верочка, и заключала цепочку, несколько отставшая от остальных и постоянно оглядывающаяся на опустевший лагерь, Александра Федоровна.