Чтение онлайн

Но на заседании Государственного совета произошел форменный скандал и устроил его С.Ю. Витте: «По возвращении моем и графа Витте в Петербург мы не виделись с ним ни разу до дня заседания. Я дважды звонил по телефону, спрашивая его, когда он ознакомит меня, как он обещал, с своим проектом, но получил в ответ только, что он отказался от составления своего контрпроекта и предпочитает просто критиковать „думскую белиберду“, так как этим путем легче достигнуть чего-либо положительного. В самом конце ноября или в начале декабря начались прения в Государственном совете по думскому проекту. В первом же заседании Витте произнес чисто истерическую речь. Он вовсе не критиковал проекта Думы и даже не коснулся ни одного из его положений. Он начал с прямого и неприкрашенного обвинения Министерства финансов „в коренном извращении благодетельной реформы императора Александра III, который лично“, сказал он, „начертал все основные положения винной монополии и был единственным автором этого величайшего законодательного акта его славного царствования“. Он, Витте, был только простым исполнителем его воли и „вложил в осуществление этого предначертания всю силу своего разумения и всю горячую любовь к народу, который должен был быть спасен от кабака“. „За время моего управления, – говорил Витте, – в деле осуществления винной монополии не было иной мысли, кроме спасения народа от пьянства, и не было иной заботы, кроме стремления ограничить потребление водки всеми человечески доступными способами, не гоняясь ни за выгодою для казны, ни за тем, чтобы казна пухла, а народ нищал и развращался“. „После меня, – продолжал оратор, – все пошло прахом. Забыты заветы основателя реформы, широко раскрылись двери нового кабака, какими стали покровительствуемые министерством трактиры, акцизный надзор стал получать невероятные наставления, направленные к одному – во что бы то ни стало увеличивать доходы казны, расширять потребление, стали поощрять тех управляющих акцизными сборами, у которых головокружительно растет продажа этого яда, и те самые чиновники, которые при мне слышали только указание бороться с пьянством во что бы то ни стало, стали отличаться за то, что у них растет потребление, а отчеты самого министерства гордятся тем, как увеличивается потребление и как растут эти позорные доходы. Никому не приходит в голову даже на минуту остановиться на том, что водка дает у нас миллиард валового дохода или целую треть всего русского бюджета. Я говорю, я кричу об этом направо и налево, но все глухи кругом, и мне остается теперь только закричать на всю Россию и на весь мир: „Караул…" [42] .

Выступление С.Ю. Витте произвело странное впечатление на слушателей: «Это слово „Караул“ было произнесено таким неистовым, визгливым голосом, что весь Государственный совет буквально пришел в нескрываемое недоумение не от произведенного впечатления, а от неожиданности выходки, от беззастенчивости всей произнесенной речи, от ее несправедливых, искусственных сопоставлений и от ясной для всей залы цели – сводить какие-то счеты со мною и притом в форме, возмутившей всех до последней степени. Председатель объявил перерыв, ко мне стали подходить члены Совета самых разнообразных партий и группировок, и не было буквально никого, не исключая и явного противника винной монополии А.Ф. Кони, – кто бы не сказал мне сочувственного слова и ни осудил наперерыв возмутительной митинговой речи. Я выступил тотчас после перерыва и внес в мои возражения всю доступную мне сдержанность. Она стоила мне величайших усилий и напряжения нервов… по совести… общее сочувствие было на моей стороне, Витте не отвечал мне и ушел из заседания, не обменявшись ни с кем ни одним словом, а проходя мимо меня, демонстративно отвернулся. После этого, в декабре, до рождественского перерыва было еще всего одно или два заседания. Государственный совет перешел к постатейному рассмотрению, а после нового года по частным возражениям того же графа Витте дважды останавливал рассмотрение, передавая спорные вопросы на новое обсуждение двух своих комиссий – финансовой и законодательных предположений. В этих заседаниях опять были невероятные по резкости тона выступления Витте, и в двух наиболее существенных спорных вопросах он снова остался в ничтожном меньшинстве – настолько искусственность и предвзятость его мнений была очевидна для всех. Он буквально выходил из себя, говорил дерзости направо и налево, и члены комиссии кончили тем, что перестали ему отвечать и требовали простого голосования, так беззастенчивы и даже возмутительны были его реплики. Голосование было решительно против него, и дело возвращалось в Общее собрание в том виде, в каком оно вышло из него по его же требованию» [43] .

Далее на политическую сцену вышел сам Николай II: «Государь вернулся из Ливадии около 16 декабря. На первом же моем докладе, протекавшем в обычной приветливой форме, он просил меня рассказать ему, что происходило в Государственном совете, и когда я точно, с дословными подробностями передал всю возмутительную сцену первого заседания, он обратился ко мне с обычной ласковой улыбкой и сказал: „Я надеюсь, что такая выходка не слишком волнует вас. Я и сам был бы рад, если бы оказалось возможным сократить пьянство, но разве кто-либо имеет меньше права, чем Витте, говорить то, что он, сказал. Разве не он 10 лет применял винную монополию, и почему же ни разу после своего ухода из министров он не сказал ни одного слова против того, что говорит теперь, а напротив того, каждый раз защищает вас от тех нападок, которые появляются против вас в Думе. Я не понимаю, что же теперь случилось нового?“. На этот вопрос я ответил в шутливой форме, что изменилось то, что министр финансов слишком засиделся, и что теперь стало модным спортом охотиться на него. „Пожалуй, что вы и правы“, – сказал государь… С окончанием короткого рождественского ваканта заседания Государственного совета возобновились в той же разгоряченной атмосфере, которую создало выступление Витте, нашедшего себе ревностного пособника в лице только А.Ф. Кони и В.И. Гурко. В половине января ко мне заехал председатель Совета Акимов посоветоваться, что делать с создавшимся невыносимым положением, которое поддерживается распускаемыми слухами о том, что государь поддерживает взгляды Витте, что это известно последнему, и он строит на этом такие несбыточные планы, как тот, что, сваливши меня, ему удастся снова занять пост министра финансов, на этот раз в роли поборника народной трезвости. Акимов прибавил, что на этой почве нет ничего удивительного, что в Общем собрании получится неожиданное голосование или, во всяком случае, разыграется какой-либо неожиданный скандал» [44] .

Был выработан определенный план совместных действий: «Мы условились, что я напишу государю письмо от имени нас обоих и буду просить, чтобы он принял нас вместе и дал нам возможность доложить о тех демагогических приемах, к которым прибегают поборники трезвости, целясь на самом деле не в достижение трезвости, а в разрушение финансового положения России, которое положительно не дает покоя Витте… Доклад мой и председателя Государственного совета состоялся 21 января, в 4 часа дня… Мне пришлось говорить недолго. Зная, что государь не раз высказывал уже мысль о том, что наши меры борьбы против развития пьянства очень слабы и мало действительны, я старался устранить аргументацию Витте, что я не только не помогаю той борьбе, но напротив того торможу всякие почины в этом отношении и делаю это исключительно из боязни ослабления средств казны… Вы знаете, что я не граф Витте, я не могу заставить государя следовать моей воле, а могу только разъяснить откровенно перед ним тот вред, который испытывает государство от нашей административной неурядицы… Государь отпустил нас, сказавши, что он благодарен за все разъяснения, что настроение Витте ему давно известно и что он просит меня не обращать на его дерзости никакого внимания, так как все оценят его неожиданную склонность к народному отрезвлению после того, что он сам 10 лет только и делал, что поощрял увеличение потребления водки. На этом мы расстались, и, возвращаясь вместе с Акимовым в вагоне, я впервые услышал от него крайне поразившее меня замечание: „А вы не слышали, что будто бы вся эта кампания трезвости ведется Мещерским, главным образом, потому, что ему известно, что на эту тему постоянно твердит в Царском Селе Распутин и на этом строит свои расчеты и Витте, у которого имеются свои отношения к этому человеку“… Государь верно предполагал лично говорить со мною о моем увольнении и колебался сделать это, переживая, вероятно, нелегкое раздумье. Что решение его расстаться со мною уже в это время созрело… Утро 29 января после бессонной и тягостной от неотвязчивого раздумья ночи началось в обычной обстановке. Жена пошла на свою обычную прогулку, а я засел в моем кабинете за работу. Ровно в 11 часов курьер подал мне небольшого формата письмо от государя в конверте „Председателю Совета министров“… Не распечатывая его, я знал, что оно несет мне мое увольнение. Вот что в нем было изложено: „Владимир Николаевич! Не чувство неприязни, а давно и глубоко сознанная мною государственная необходимость заставляет меня высказать вам, что мне нужно с вами расстаться. Делаю это в письменной форме потому, что, не волнуясь, как при разговоре, легче подыскать правильные выражения» [45] .

Таким образом, объединившись, князь В.П. Мещерский, министр внутренних дел Н.А. Маклаков, финансист Н.П. Манус и Г.Е. Распутин смогли снять с поста председателя Совета министров и министра финансов B. Н. Коковцова. Наиболее действенным инструментом они считали критику винной монополии. Для этого заговорщики заручились поддержкой C. Ю. Витте, отца государственной монополии на продажу спиртного. Тот открыто раскритиковал действия В.Н. Коковцова по увеличению стоимости водки. Официально его увольнение состоялось в пятницу 30 января 1914 г. при его последнем докладе государю. После отставки В.Н. Коковцов узнал, что, по мнению Николая II, он позволил Думе слишком много говорить, вмешиваться в дела правительства, великих князей и трона, словом, из трусости или по умыслу проявил себя противником «суверенного самодержавия». А еще он возражал против курса на войну с Австрией и Германией. «В порядке догадок» В.Н. Коковцов сообщил: «Я считаю, что я был уволен в результате, как я выразился, целой цепи охотников… Целая совокупность людей и ряд условий сделали это, рано или поздно это должно было быть. Во главе этой охотничьей цепи… стоял князь Мещерский. Мещерский меня не любил с моих молодых лет» [46] .

П.Л. Барк утверждал, что А.В. Кривошеин сам не хотел быть министром финансов: «Прошло два года моей деятельности в Министерстве торговли и промышленности, когда министр земледелия Кривошеин опять заговорил со мной о портфеле министра финансов. Он пользовался большим доверием государя, и, вернувшись осенью 1913 г. из Крыма, побыл с докладом у государя, который в это время находился с семьей в Ливадии, он мне сказал, что имел продолжительную беседу с его величеством о необходимости реформы нашей финансовой системы. Государь хотел предложить ему портфель министра финансов, однако Кривошеин ответил, что он очень желал бы продолжать работу в своем министерстве, которое ведает крупнейшими земельными интересами в России. Он пояснил государю, что еще покойный Столыпин имел в виду меня взамен Коковцова и что, по его Кривошеина мнению, я наилучший кандидат для этой должности. Кривошеин и советовал мне не уезжать в отпуск, как я предполагал, и иметь в виду, что государь может меня вызвать и ближе познакомиться с моими взглядами. То свое намерение государь осуществил 26 января 1914 г. Я получил приказ прибыть в Царское Село к трем часам дня. Поезд из Санкт-Петербурга, которым я мог воспользоваться, приходил в Царское в два часа дня, меня отвезли в Большой дворец, где находились комнаты, которые предоставлялись в распоряжение министров. Впоследствии я обыкновенно завтракал там после моих докладов у государя» [47] .

У П.Л. Барка оставался час времени, чтобы продумать еще раз предстоящую беседу с царем. К трем часам дня он прибыл в Александровский дворец, резиденцию Николая II, где его встретил дежурный флигель-адъютант. Царь, со свойственной ему аккуратностью, принял П.Л. Барка ровно в назначенное время. Поздоровавшись, Николай II сел за письменный стол и предложил П.Л. Барку занять кресло с правой стороны, где он впоследствии сидел каждую пятницу, приезжая с очередным докладом в Царское Село. Николай II пояснил, что он вызвал П.Л. Барка, чтобы узнать его взгляды по вопросам финансовой политики, и прибавил, что, насколько ему известно, П.Л. Барк начал службу в Министерстве финансов в бытность П.А. Вышнеградского министром финансов. Ответив утвердительно, П.Л. Барк вкратце изложил свои взгляды, упомянув, что, по его мнению, настала пора изменить российскую финансовую систему. Он сказал, что нельзя строить благополучие казны на продаже водки, которая подрывает народное благосостояние, необходимо как можно скорее ввести подоходный налог и принять все меры для сокращения ее потребления. Относительно подоходного налога П.Л. Барк пояснил, что мысль о его введении принадлежала предшественнику В.Н. Коковцова министру финансов И.П. Шилову (25.10.1905-25.04.1906), который зимой 1906 г. подготовил соответствующий законопроект, для внесения его в Первую Государственную думу, после ее открытии. Этот законопроект был передан в одну из думских комиссий и за истекшие восемь лет «не получил никакого движения». Между тем, по мнению П.Л. Барка, подоходный налог являлся самым справедливым обложением и служил краеугольным камнем благоустроенной финансовой системы в более передовых странах.

Николай II внимательно слушал объяснения П.Л. Барка, зачастую прерывая его вопросами, относившимися к разным областям финансового ведомства и государственного хозяйства. Затронуты были темы о вооружении, железнодорожном строительстве, торговле, промышленности, постройке портов, торговом мореплавании. Постепенно доклад П.Л. Барка превратился в оживленный диалог и беседа продолжалась пятьдесят минут. Между прочим Николай II сказал, что впервые запомнил фамилию П.Л. Барка, когда министр финансов С.Ю. Витте ему докладывал о его служебной поездке в Персию, которая имела место в 1903 г., то есть 11 лет тому назад. Николай II добавил, что на него произвело впечатление его решение покинуть Волжско-Камский банк и вернуться в ряды бюрократии. «Вы получали большое содержание в банке, вероятно, тысяч шестьдесят». Царь был поражен, когда П.Л. Барк ответил, что получал в банке больше чем вдвое названной цифры. Удивление Николая II еще более увеличилось, когда П.Л. Барк на заданный вопрос упомянул, что содержание товарища министра составляет 13 000 руб. «Что же побудило вас вернуться на государственную службу?». На это П.Л. Барк ответил: «Хотя тринадцати лет потерял своего отца и мне с юных лет пришлось зарабатывать свой хлеб, я никогда не придавал особенной ценности деньгам, предпочитая более широкую государственную деятельность, на пользу родины, служению частным интересам. Переход мой в Волжско-Камский банк был вызван стечением обстоятельств, и я смотрел на службу в этом банке как на временный этап в моей жизни» [48] .

Царь во время разговора смотрел на П.Л. Барка «своими лучистыми, проницательными, бесконечно добрыми глазами». Когда беседа кончилась, он немного помолчал и потом обратился к П.Л. Барку со следующими словами: «Я решил предложить вам портфель министра финансов с тем, чтобы вы изменили нашу финансовую систему по моим указаниям и соответственно высказанным вами взглядам. Я знаю, что это задача не легкая, но я убежден, что благодаря вашему опыту и знаниям вы с нею справитесь. Я уверен, что вы примете на себя это бремя на пользу России и для меня». П.Л. Барк ответил, что бесконечно благодарен за оказанное доверие и приложит все старания, чтобы оправдать это доверие и справиться с возлагаемым на него трудным делом. Николай II встал, крепко пожал ему руку и на прощанье сказал, чтобы он никому не говорил пока о дарованной ему аудиенции. Царь сам решит, когда должно было последовать его назначение и уведомит об этом.

Вызов императором одного из товарищей министра в Царское Село не так легко было скрыть, и на следующий день в правительственных кругах стало известно об аудиенции П.Л. Барка. Министру торговли С.И. Тимашеву также сообщили об этом, и, позвонив П.Л. Барку по телефону, он предупредил его, что зайдет к нему домой для конфиденциальной беседы. Приехав к П.Л. Барку, он задал прямой вопрос, о том правда ли, что, наконец, он был у Николая II и подал ему записку о преобразовании финансовой системы. Положение оказалось чрезвычайно щекотливым и деликатным. С С.И. Тимашевым его связывали долголетние служебные и дружеские отношения, которые за время пребывания П.Л. Барка в должности товарища министра торговли стали особенно близкими. Между тем царь повелел П.Л. Барку никому не говорить об аудиенции. Скрепя сердце, П.Л. Барк ответил, что никакой записки не подавал, что соответствовало истине, и что Николая II не видел, что противоречило истине. С.И. Тимашев удовлетворился ответом, но выразил удивление, почему же с такой настойчивостью распространился слух о докладе П.Л. Барка у царя. Он прибавил, что на заседании Совета министров министр юстиции И.Г. Щегловитов ему категорически заявил, что в ближайшем будущем должно состояться назначение П.Л. Барка министром финансов.

Прошло четыре дня со времени поездки П.Л. Барка в Царское Село, и поздно вечером 30 января 1914 г. фельдъегерь привез ему рескрипт Николая II о назначении его на пост министра финансов: «Высочайший рескрипт, данный на имя управляющего Министерством финансов действительного статского советника Барка Петра Львовича. С божьей помощью совершенное мною в минувшем году путешествие по нескольким великорусским губерниям дало мне возможность непосредственно ознакомиться с жизненными нуждами окружавшего меня народа. С отрадою в душе я видел светлые проявления даровитого творчества и трудовой мощи моего народа, но рядом с этим с глубокою скорбью мне приходилось видеть печальную картину народной немощи, семейной нищеты и заброшенных хозяйств – неизбежные последствия нетрезвой жизни и подчас народного труда, лишенного в тяжкую минуту нужды денежной поддержки путем правильно поставленного и доступного кредита. С тех пор, постоянно обдумывая и проверяя полученные на местах народной жизни впечатления и сведения, я пришел к твердому убеждению, что на мне лежит перед богом и Россией обязанность ввести безотлагательно в заведывание государственными финансами и экономическими задачами страны коренные преобразования во благо моего возлюбленного народа. Нельзя ставить в зависимость благосостояние казны от разорения духовных и хозяйственных сил множества моих верноподданных, а посему необходимо направить финансовую политику к изысканию государственных доходов, добываемых из неисчерпаемых источников государственного богатства и от народного производительного труда, и, при соблюдении разумной бережливости, постоянно соединять заботы об увеличении производительных сил государства с заботою об удовлетворении нужд народа. Таковы должны быть цели желательных преобразований. В успехе их осуществления и в безотлагательной необходимости их для блага моего народа я тем более убежден, что и Государственная дума, и Государственный совет, по поводу пересмотра законов о казенной продаже питей, горячо откликнулись на эти нужды народной и государственной жизни. Призывая вас к управлению Министерством финансов, где вы начали при покойном П.А. Вышнеградском в царствование моего в „бозе почившего“ родителя вашу службу и возлагая на вас осуществление таких коренных преобразований, для которых подробные указания мною будут вам даны, я надеюсь, что с божьей помощью, с вашим опытом и вашими познаниями вы оправдаете мое к вам доверие и исполните на пользу России и народа, и мне в отраду, трудное дело, на вас мною возлагаемое. На подлинном собственною его императорского величества рукою подписано „Николай“. В Царском Селе, 30 января 1914 г.» [49] .