Чтение онлайн

— Откуда у тебя кровь? Что с тобой стряслось?

— Ничего.

— «Из ничего не выйдет ничего» [57] .

— Господи, Иэн, тебе Шекспира цитировать не надоело?

— Да расскажи, что случилось-то.

Дональд потер шею и плюхнулся обратно на кушетку.

— Я не душил детей, если ты об этом.

Иэн молча пошел во вторую спальню, вытащил из рюкзака колоду карт и, вернувшись в гостиную, протянул ее брату:

— Откуда у тебя это?

Дональд отвел взгляд:

— В карты выиграл.

— А я думал, ты бросил.

— Не удержался.

— Ты правда их выиграл?

— Ну конечно правда! Со странным таким коротышкой играл, Крысом вроде зовут.

— Как ты сказал? Крыс?

— Знаешь его?

— А кто еще играл?

— А я помню?

— У тебя же фотографическая память.

— Только на трезвую голову.

— А может, ты и есть душитель? — сказал Иэн, не слыша самого себя из-за накатившей от крайнего измождения дурноты. — Я с ног сбиваюсь, бегаю за гадом, а он все это время под носом у меня сидит!

— Не надо, Иэн, — устало сказал Дональд, — неделька у нас обоих не лучшая выдалась.

— Нет, а что, если и правда так? Роскошная картинка получилась бы, а? Инспектор и убийца! Никто ж не поверит! — жестоко гнул свое Иэн, не в силах овладеть кипящей внутри злостью — его захлестнули смятение и измождение.

— Иэн, прошу тебя…

В глазах Дональда появилась мольба, но страстное желание Иэна причинить боль уже не столько брату, сколько самому себе, было не удержать.

— Да я даже рад буду, если ты душителем окажешься, — и дело раскрою, и от тебя наконец-то навсегда избавлюсь!

В следующее мгновение Иэн уже пожалел о сказанном и отдал бы все, чтобы взять свои слова обратно, но одного взгляда на лицо Дональда хватило, чтобы понять: поздно. Он сломал что-то очень важное для обоих.

— Худшее, что можно с человеком сделать, — это крест на нем поставить, — едва слышно сказал Дональд, и от того, как тихо он это сказал, сказанное прозвучало еще страшнее. Вскочив с кушетки, он схватил пальто и спешно вышел из комнаты.

Иэн потрясенно замер, но спустя мгновение сдернул с вешалки собственное пальто и выбежал вслед за братом в ночь.

Остановившийся на мосту Георга Четвертого вечером понедельника человек окинул взглядом засыпающий город и улыбнулся. Пальцы спрятанной в карман руки оглаживали прохладную скользкую ткань. Шарф да пара крепких рук были лучшим оружием из возможных. Он любил эту простоту, любил вплотную прижаться к жертве и видеть, как гаснет взгляд. Он следил за газетами и чувствовал, что преследователи все ближе, но сдаваться без боя не собирался. Жизнь в тюрьме не прельщала его, и он был твердо намерен биться до последнего.

Проще всего раствориться в ночи — при известном старании улизнуть от преследователей еще вполне получилось бы. Однако он не был готов к бегству — оставалось еще одно дельце. Очень рискованное, да, но именно в этом риске крылась отчасти и его заманчивость. Удовольствие, которое доставляли ему убийства, лишь отчасти заключалось в ощущении собственной силы и опасности — не менее возбуждающим было и чувство риска, которому он подвергался. Он уже дважды чуть было не попался и смог ускользнуть лишь благодаря покрову ночи.

Он облизнул губы, чувствуя вкус смеси солоноватого пота с первыми каплями вновь зарядившего дождя, и поднял воротник дождевика повыше, не отрывая взгляда от улицы. Отсюда было прекрасно видно изрядную часть Старого города, и рано или поздно его жертва должна была появиться. На этот раз он назначил ее заранее — и это блюдо было из тех, которые оставляют на сладкое. Дело обещало быть непростым, но оно станет венцом и достойным завершением эдинбургских гастролей. А после он отправится на еще не тронутые угодья, уходя от стягивающейся сети.

Он вновь погладил шарф, чувствуя, как что-то сладко сжимается в паху. Его члены обмякли в предвкушении запланированного действа. Этот запросто так точно не дастся. Он поглубже натянул клеенчатую шляпу и приник к перилам в ожидании. Он был терпелив — в отличие от жертвы в его распоряжении было все время мира.

В отблеске уличного фонаря показалась фигура, вышедшая из дома, за которым он следил. Сердце подпрыгнуло — неужели он? Но нет, то был кто-то другой — более грузный и плотно сложенный. Мужчина остановился под фонарем, чтобы закурить, и его лицо на миг осветила вспышка спички. Убийца мгновенно изменил свой план. Это был отнюдь не тот, кого он ждал, но сойдет и этот — да еще как сойдет! Где-то в недрах города пронзительно закричал заяц под вонзившимися в спину когтями ночной совы.

— Дикерсон! Сержант Дикерсон! Да постойте же!

Сержант обернулся и увидел спешащего вслед за ним полного мужчину в дорогом рединготе. Они где-то уже встречались, да только у Дикерсона была скверная память на лица, и вспомнить этого человека он не смог. Сержант замедлил шаг и остановился на пересечении улиц Каугейт и Грассмаркет.

— Это же я — Джордж Пирсон, — воскликнул обливающийся потом преследователь, подходя к сержанту. Похоже, к физическим упражнениям он привык еще меньше, чем сам Дикерсон. — Мы в «Зайце и гончей» встречались, помните?

— И верно! Мы тогда еще с той темной парочкой сошлись — Крысом с приятелем… как бишь звали-то его…

— Снид, — сказал Пирсон, — Джимми Снид.

— Точно. Чем могу помочь?

— Вообще-то скорее это я кое-чем вам помочь могу.

— Не понимаю.

— Я помогаю инспектору Гамильтону в расследовании дела — ну, вроде консультанта неофициального.

— Погодите-ка, — сказал Дикерсон, подозрительно уставившись на собеседника, — а почему тогда он мне об этом ничего не сказал?

— Я этому не меньше вашего удивлен. Я его на самые разные темы консультирую, ну вот и…

— А от меня-то вы чего хотите?

— Я только что домой к нему заходил и никого не застал — вот и решил, что вы подсказать можете, где его найти.

— Мы с ним полчаса назад расстались. Понятия не имею, где он теперь — Однако услышанное озадачило и даже несколько расстроило Дикерсона. После визита к Лиллиан он планировал отправиться к Иэну на Виктория-террас. Впрочем, сообщать об этом Пирсону сержант не собирался, потому что было в толстом библиотекаре что-то раздражающее — то ли рафинированный английский, то ли чрезмерное самомнение, а может, и его полные белые руки. В любом случае Дикерсону он был несимпатичен.