Чтение онлайн

Так что красивый тезис “все люди братья” — тоже нуждается в значительной корректировке. Предание о Каине и Авеле можно — с известной натяжкой — считать позднейшим метафорическим обобщением реальных событий перехода людей к убийству себе подобных, и рассудок оказывается не чем иным, как порождением братоубийства, и картина человеческой истории действительно написана реальной братоубийственной кровью и никак не просыхает от все новых и новых мазков многочисленных “художников-. Но все же степень “родства” братьев человеческих необходимо признать различной. И различия в “дальности” этого родства более значительны, чем те, которые могли бы быть вызваны наличием или отсутствием некоего “гена (или генома) агрессивности”. Речь идет об очень большого масштаба расхождениях, ибо даже немотивированная агрессивность хромосомных (!) мутантов с кариотипом ХУУ — и та не идет ни в какое сравнение с теми сущностными различиями, которые имеются между хищными и нехищными человеческими особями, позволяющими говорить об их этической несоизмеримости.

К сожалению человечество легкомысленно поддалось обману внешних, “оберточных” признаков, в результате чего зоологический примитивизм расовых “теорий”, оголтелое неприятие физиологических и культурных своеобразий этносов заслонили и надолго отвлекли внимание людей от сущностных, кардинальных различий между людьми. И если расовую неприязнь можно как-то если и не оправдать, то хотя бы объяснить личностным бескультурьем и общественной неразвитостью, то между порядочным честным человеком и садистом — убийцей его детей необходимо уже провести четкую (видовую!) границу, будь они даже и одной национальности. Так что люди могут больше не искать причин своей адской жизни — черт у них за плечами!

В прежние времена хищных особей среди людей было в процентном отношении гораздо больше, и насилие являлось привычный и будничным занятием для обществ. Чем дальше в глубь веков и тысячелетий мысленно переноситься, тем более страшные повседневные взаимоотношения людей предстают перед глазами. Убийства, каннибализм, человеческие жертвоприношения, в том числе и детские, — рядовые заботы дня. Впрочем, еще и совсем недавно мало кого ужасало существование в мире войн, а пацифизм считался диковинным чудачеством — несомненным признаком отсутствия мужества. Все ужасы исторического времени при всей своей изощренной жестокости и крупномасштабности являются все же второстепенными по отношению к фоновому прогрессу человечества. Собственно, историческое время, как и пресловутый прогресс, в первую очередь характеризуются непрекращающимся взаимоистреблением хищных видов с обширнейшим включением в “их борьбу” в глобальном масштабе и нехищных людей — в большинстве своем конформных и/или подневольных.

Это взаимное уничтожение хищных (главным образом — палеоантропов, ибо суггесторы всячески приспосабливаются и в любых условиях ухитряются найти для себя те или иные выгоды) постепенно снижало кровожадность человечества, но все же — слишком медленно, и люди никак не могли начать достаточно скорый выход из зверского состояния. И все интеллектуальные достижения человечества с неизбежностью печальной закономерности обращались и обращаются до сих пор ему же и на пагубу, что впервые было отмечено Ж. Ж. Руссо.

Переломным моментом в этом “исходе” человечества стало появление заповеди “Не убий”. Это был в сущности первый легальный лозунг нехищных людей. Хотя он и не претворился в жизнь, да вряд ли это возможно и в обозримом будущем, но тем не менее “сдобрившись” хищным принципом кровной мести “око за око”, он создал вполне социально одобряемый путь убийства во имя “добра”, направленный уже в значительной степени “по адресу”, т. е. на хищных — непосредственных инициаторов конфликтов, что и стало для них роковой точкой: начался бесповоротный и безудержный процесс падения их численности.

Отмеченный момент в развитии человечества К. Ясперс определяет как “осевое время, таинственно начавшееся” почти одновременно в течение немногих столетий (от 800 до 200 гг. до н. э. ) в Китае, Индии и на Западе, когда возникает новое осознание человеком своего бытия и самого себя. “В осевое время происходит открытие того, что позже стало называться разумом и личностью” (К. Ясперс, “Истоки истории и ее цель”). Эта “тайна одновременного начала осевого времени” в нескольких точках Земли видится Ясперсу поразительной и неразрешимой мировой загадкой. С нашей же позиции более правомерной видится постановка этого вопроса в совершенно иной плоскости: до какой же все-таки степени недоумно человечество, что так поздно и почему-то всего лишь в трех-четырех местах Земного шара прорвалось наконец-таки осознание людьми (да и то — единицами!) ужаса того мира, в котором они оказались, точнее, сами себе создали. Другими словами, началось рассеивание кровавого тумана “импринтинга человекоубийства”. Непосредственные “заслуги” людей в этом процессе “нового осознания” предстают еще менее значительными, если учесть решающую роль, сыгранную во всем этом Высшими Силами Мира, такими их “эмиссарами”, как Моисей, Христос, Будда, Магомет…

Но как бы там ни было, нельзя не согласиться с К. Яспсрсом в том, что с “осевого” времени произошел самый резкий поворот в истории и с тех пор человечество движется одним курсом, не сворачивая с него и по сей день. Попытаемся же отметить некоторые вехи этого “славного” пути, вполне отдавая себе отчет в том, что использованная при этом описании методика “галопом по Европам” дает лишь схематичный, штрихпунктирный набросок, но претендующий все же на объективность, в такой же, скажем, степени, как утрированность иной карикатуры не только не мешает сходству с оригиналом, но и зачастую выделяет в нем главные, кардинальные черты.

Взаимное истребление хищных в войне Алой и Белой Роз позволило Англии в значительной мере избавиться от зверской социальной составляющей своего общества и первой в истории претворить в жизнь пра-демократию. Хищный же костяк основного населения, будучи посажен на корабли, сделал Британию “владычицей морей”. Попутным ветром в этом “плавании” явился дух пуританизма, ниспосланный с нелегкой руки женевского палеоантропа Ж. Кальвина на Европу послереформационных религиозных войн. Еще одной стихийно-превентивной мерой, способствовавшей этому процессу, явилось и отселение с “туманного острова” преступников в Австралию и Америку. Конечно же, это вовсе не означает, что в моря и за моря отправлялись и отсылались исключительно лишь хищные, но тем не менее в наибольшей мере — именно они. Поэтому власть имущие хищные остались в Англии в таком ярко выраженном меньшинстве, что они смогли даже допускать в свою среду политических мятежников, т. е. оппозиционных палеоантропов и суггесторов, что было немыслимо в других странах из-за иного видового соотношения.

Значительная часть палеоантропов и суггесторов Испании и Португалии также отправилась в Америку в послеколумбово время, что до самых недавних пор прослеживалось в бесчеловечности многочисленных латиноамериканских диктаторских и олигархических режимов, усугубленных противостоящими им, возникающими как грибы после дождя, равно-партнерскими “освободительными” фронтами, возглавляемыми диктаторами-сменщиками. Сама же Испания, наоборот, смогла в свое время стать оплотом анархистов и республиканцев — в каком-то смысле (к сожалению лишь в теоретическом) антиподов авторитариев. Деятельность “пиренейского филиала” Святейшей Инквизиции явилась дополнительным — хотя и малоразборчивым — фактором в деле устранения хищных на всем полуострове. Но в то же время столь значительное снижение агрессивной потенции общества объясняет относительную легкость установления фашистских режимов в обеих метрополиях. Примечательно и то, что оба режима — и Франко и Салазара — были лишь внутренне репрессивны, но не внешне агрессивны.

В Скандинавии процессы взаимоистребления хищных приходятся на 900-е годы и они довольно-таки скрупулезно зафиксированы в сагах и эддах. Достаточно вспомнить викингов-берсерков (“медвежьи шкуры”), в бою впадавших в бешенство, подобное ликантропии или малайскому амоку. Они кусали щит, выли, были нечувствительны к боли. А один из великих героев “стран полнощных” не мог уснуть, если ему вдруг не удавалось приспособить себе в качестве подушки голову очередного — убитого им в течение дня — врага. Столь раннее и достаточно эффективное самоизбавление от подобных “героев” позволило скандинавским странам занять прочные миролюбивые позиции. Так, Швеция, довоевавшая впрочем до Полтавской битвы и еще чуть-чуть по инерции, все-таки благополучно плюнула на все эти дела и провозгласила свой нейтралитет де-факто, причем раньше (на год) Швейцарии, первой в мире оформившей “вечный нейтралитет” де-юре, избавившейся от своего хищного балласта наиболее эффективно: “сбагрив” его путем поставки наемников всей остальной Европе в течение 14–15 веков.

Подобные же процессы — где раньше, где позже — происходили во многих странах мира, но далеко не во всех, по большей части они затронули западноевропейские страны, что самым непосредственным образом сказывается на их нынешней социальности. Так во Франции эти процессы несколько “запоздали”, и хотя интенсивность “гильотинной прополки” девяносто третьего года долгое время вызывала содрогание у слабонервных потомков (точнее, до тех пор, пока не подоспели новые ужасы), тем не менее ее оказалось уже недостаточно для ускоренного выхода страны к демократии, и для достижения приемлемого видового баланса в обществе потребовалось еще несколько военно-революционных эксцессов — примерно по одному на поколение: 1812, 1831, 1848, 1871 “гг., не считая “алжирской оттяжки”, завершившейся ОАСовским террором.