Чтение онлайн

В Италии борьба гвельфов и гиббелинов велась без “должного” размаха, кроме того этой борьбой не был охвачен “дикий Юг”: Королевство обеих Сицилий, за что страна ныне расплачивается сицилийской саркомой Коза Ностры, давшей метастазы по всему Западу. (Во Франции также имеется подобный “корсиканский очаг”, в свое время выделивший из себя Наполеона. ) Красные же Бригады “цивилизованного Севера” — это остатки не погасшего и еще чадящего костра Рисорджименто с его такими выдающимися и знаменитыми “поленьями”, как Д. Гарибальди и — “догоревший” в повешенном кверху ногами состоянии — Б. Муссолини.

Самой “тяжелой на подъем” в Западной Европе оказалась Германия, которая так и не смогла “внутренне растратить” себя и пошла “внешним”, дальним путем: через триумф Тевтобургского леса, добитие Рима и тысячелетний бесплодный “Дранг нах Остен”. К “пиршественному столу” раздела мира она пришла так поздно и со столь горящими от неутоленного агрессивного голода глазами, что О. Бисмарку не составило особого труда буквально за одно поколение перековать немцев из нации “очкастых ученых” (успевших, правда, создать химическое оружие) в нацию — мирового убийцу-рецидивиста с двумя страшными судимостями: Версальской и Нюрнбергской. Легкость отмеченного перехода к агрессивности и его массовость объясняются повышенной диффузностью немецкого народа, сравнимой лишь с предельно гипертрофированной русской диффузностью. Так что столь знаменитые тевтонские качества — методичность, дисциплинированность, аккуратность — все это есть следствие легкой подверженности воспитанию, некритическому восприятию традиций, т. е. не что иное, как проявление конформности, послушания, недалекости. В этом плане немцы и русские “вычисляются” как народы “равные по модулю, но разные по знаку”, или в образах М. Е. Салтыкова-Щедрина — ухоженный “мальчик в штанах” и “мальчик без штанов в луже”. Именно отсюда происходит их такая “притягательность и аннигиляционность” во взаимоотношениях. (Существующая значительно большая взаимная симпатия американцев и русских “литературно” сопоставима с дружбой Тома Сойера с Гекльберри Финном, а диффузность “средних американцев” оформилась в виде наивности и толстокожей фамильярности. ) Развязанные немцами две войны “против всех” при соотношении сил и возможностей по самым радужным оценкам 1:3 и 1:5 соответственно — это по своей сути неотличимо от бесшабашного русского “на авось”. А начинать два раза такое заведомо проигрышное дело — это тоже чисто русская особенность, отображенная в пословице “не за то отец сына ругал, что тот в карты играл, а за то, что отыгрывался”. Наиболее же иллюстративна и доказательна в этом “международном равенстве” тождественность советского и фашистского “социализмов” с мировым концлагерным замахом.

Население России (говоря о русском суперэтносе, состоящем — по “классической” терминологии — из великороссов, малороссов и белорусов) представляет собой обширнейшую диффузную группу со столь же многочисленными неоантропическими “вкраплениями”. “Отечественных”, т. е. собственно восточно-славянских палеоантропов и суггесторов здесь всегда было очень и очень мало. Это следствие не столько татарского погрома, сколько в первую очередь — далекое эхо затерявшегося в глубинах веков начала первого тысячелетия н. э. некоего “балканского эксцесса”, по мнению В. О. Ключевского заключавшегося в конфликте с “волохами” и закончившегося исходом в Причерноморье предков восточных славян. Заметная сниженность агрессивного начала Руси чувствуется уже в ранних межплеменных княжеских усобицах, в них отчетливо прослеживается “инерционная усталость”, и призвание варягов, как и принятие “выдыхающегося” миролюбивого византийского православия — все это звенья все той же “балкано-волохской цепи”. Но еще больше “отлили масла из огня” события “послетатарские”: вторичный исход на северо-восток и ассимиляция еще более невоинственных племен “чуди” (чудных, не сопротивляющихся) — оформление великоросского этноса. Численное доминирование диффузной составляющей населения России тривиальным образом объясняет все беды и несчастья этой страны. Острый дефицит “аборигенных”, национальных хищников заместился болезненным для народа внедрением палеоантропов и суггесторов пришлых, приблудных: “гостей” варяжских, тюркских, германских, еврейских, кавказских и др. Единственное, что было у всех у них общим, так это — наплевательское отношение к судьбе необычайно удобного “субстрата”: русского народа. И поэтому несмотря на неслыханные социальные потрясения — многочисленные войны, внутренние взаимоистребления и т. п. — подневольный образ жизни русского населения не претерпел значительных изменений. Вместо продвижения по пути осознания свободы здесь происходили события, структурально подобные явлению “расклева” цыплят в инкубаторе, в диапазоне от бессмысленных и жестоких бунтов (самый крупный и самый бессмысленный из которых — Гражданская война) и до всенародного обычая сгонять злость, вызванную административной несправедливостью, на таких же точно бесправных окружающих. Преимущественная диффузная однородность населения России и создала то, что в социо-кибернетической формулировке можно определить, как “самонастраивающуюся на деспотию систему”. В то же время нельзя говорить, что в России нет якобы хищных вовсе, как таковых. Тот же суггестор Г. Распутин даст сто очков вперед любому Казанове. А знаменитый мерзавец Ванька-Каин — это же не меньшая “гордость” России! И как можно забыть “скромного” извозчика Петрова-Комарова, в годы НЭПа исправно зарубившего топором более трех десятков своих седоков? В сравнении с ним и сам Диллинджер меркнет! Но все же их было всегда мало и не хватало для того, чтобы как бы “взяться за руки” и создать “арматуру насилия” в обществе, характерную, например, для “жесткого” Запада. Здесь же хищные не могут даже “сцепиться” друг с другом хотя бы в надежные шайки, именно поэтому большинство банд в стране обычно “южного направления”, а основная ветвь преступности ползет по относительно безопасным тропам коррумпированных структур власти; российский чиновник испокон веков мздоимец, советская власть, собственно, лишь расплодила эту паразитарную поросль до своих максимально возможных пределов: начал погибать субстрат, на котором все это держится — сам народ, в том числе и в первую очередь — великорусский народ.

В том обстоятельстве, что Восток не подвергся подобным эффективным “самовыбраковкам”, коренится его принципиальное расхождение с Западом, и здесь же, кстати, можно видеть то, что позиция России не является промежуточной между Западом и Востоком, но действительно — особой. Традиционный Восток характеризуется в первую очередь повышенной долей суггесторов: герой восточных сказок чаще всего обманщик, т. е. суггестор: Алдар-Косе, Ходжа Насреддин, Багдадский вор, в отличие, скажем, от откровенно, “сказочно” диффузного русского Ивана-дурака (немецкий Ганс-дурень оказался приставленным к надежному делу и ушел из сказок). Отсюда и повышенная жестокость (биологичность) восточных сообществ, удивительное для европейцев обесценение человеческой жизни, и действительно: суггесторному — артистичному и коварному — Востоку трудно “встретиться” с эгоцентричным, логичным Западом (в этом плане Востоку ближе и “роднее” Россия с ее парадоксальностью и непредсказуемостью). Но все же пророчество Р. Киплинга, перенесшего встречу Востока и Запада в “никогда”, скорее всего носит характер более поэтический, нежели социологический. И подтверждением этому может послужить Япония.

Уже стало традиционным и общепринятым утверждение о том, что милитаристская, агрессивная страна “восходящего Солнца” была успешно в свое время переведена на рельсы демократии при помощи мудрой экономической и политической методики США. Не отрицая важной роли американского “патроната” в японском вопросе, следует все же учесть и тот немаловажный (в нашем ракурсе — решающий) вклад, который внесли в дело “умиротворения” послевоенной Японии многочисленные — долетевшие до цели — камикадзе, а также наиболее фанатичные самураи, отдавшие решительное предпочтение харакири перед перспективой жить в пусть и процветающей, но не агрессивной — “опозоренной” стране.

До некоторой степени показателен в этом же плане и пример Индонезии, добившейся длительного “притихшего” состояния этаким местным, довольно-таки “экзотическим” вариантом Варфоломеевской ночи: откровенно варварским избиением — убийством, по большей части бамбуковыми палками, не менее полумиллиона коммунистов по всей стране во время смещения одуревшего от власти А. Сукарно.

Остальной же Восток остается традиционно консервативным. Но все же различия — и весьма существенные — имеются. Если Индия удерживается в прочных клетках четырех с лишним тысяч каст и волнения коснулись лишь северных (мусульмане, требующие создания пропакистанского Халистана на месте нынешних штатов Кашмир, Джамма, Пенджаб и Ассам) и южных (проланкийские тамилы) окраин, а практически однородный Китай не менее прочно удерживает свой миллиард (за исключением “крошечного” 20-миллионного тайваньского осколка) несокрушимой и легендарной мандарино-командной системой, то положение в остальных — в основном мусульманских — регионах Азии и Северной Африки совершенно иное.

Институт гарема, даже и лимитированный некогда Мухаммедом в отношении допустимого количества жен, тем не менее все же настолько увеличил процент хищных (главным образом — суггесторов), что здесь стали возможными необычайно затяжные вооруженные конфликты. К настоящему времени достаточно надежно “отстрелялась” пока лишь Турция, на что ей потребовалась половина тысячелетия: на весь период от усиления экспансивной агрессивности до достижения величия Блистательной Порты и постепенного ее спада до фазы “умирающего Османа”, за чье наследство ожесточенно билась вся Европа.

Это не считая “выхода из игры” Персии, которая “затихла” (и надолго: до пришествия аятоллы Хомейни) еще до новой эры, заодно со своим двухвековым “спарринг-партнером”, классическим представителем “детства человечества” — Грецией, которая вообще настолько сама себя измордовала в своих и впрямь по-детски жестоких и неразумных межполисных войнах, что уже не смогла подняться на ноги самостоятельно. Лишь 500-летняя османская инъекция добавила новейшим грекам солидную дозу хищности, оказавшуюся достаточной для ведения освободительной борьбы (против “доноров”), для участия в двух Балканских войнах, в двух мировых, для установления фашистской диктатуры и активного сопротивления фашистам же (Италии и Германии). Наконец это внушительное героическое пламя истощилось и — перед тем как ему погаснуть — завершилось яркой вспышкой правления хунты “черных полковников” и агрессией против Кипра.

Остальной же Ближний Восток пока еще полыхает: Иран — Ирак, междоусобицы палестинских формирований, разоренный Ливан, вот совсем недавно “подключился” Ирак вновь — уже против всех. И эти противоборства по-видимому всерьез и надолго, они соответствуют затяжным западноевропейским взаимоистреблениям Семилетней, Тридцатилетней и Столетней войн. С тем, правда, отличием, что существует дополнительный “паровыпускающий” фактор: международный терроризм, в значительной своей части имеющий “арабское исполнение”. Здесь имеются и богатые исторические традиции, достаточно вспомнить государства корсаров: Алжир и Тунис, переживших в 17 столетии свой золотой век — “освященного” и санкционированного властью деев и беев пиратства, наводившего ужас на судоходных морских путях от восточного Средиземноморья и вплоть до Исландии. В настоящее время эту традиционную эстафету наводить ужас на международных транспортных линиях приняла соседняя Ливия под властью М. Каддафи.

Израильский фактор в “арабских делах” необходимо признать больше удачным предлогом и необычайно эффективным катализатором, нежели причиной, что впрочем не просматривается на поверхности этих трагических событий, и евреи вновь оказались в парадоксальной, “обоюдоправой” ситуации — логически, в понятиях международного права, неразрешимой.

На положении дел южнее Магриба и Египта — в “Черной Африке” — сказалось в значительной мере то обстоятельство, что некогда в печально известные времена работорговли американские бизнесмены, занимавшиеся этим хлопотным, но зато высокоприбыльным делом, невольно проводили селекцию: они вывозили по большей части именно диффузный вид, т. е. предпочитали скупать невольников, отличавшихся послушностью и физической выносливостью, а потому — по расчетам “стихийных евгенистов” — наиболее пригодных для принудительных плантационных работ в стране Свободы. Диффузность американских негров прослеживается в значительной сглаженности расовых отношений в сильно национально смешанных странах, типа Бразилии, и кроме того она “подсматривается” в более “уютной” — домашней форме: в ярко выраженном матриархате негритянских семейных отношений в США. В то же время столь значительное уменьшение диффузного населения (с учетом массовой гибели невольников в корабельных трюмах на их пути к рабству) — в основном западного побережья -Африки усилило и ужесточило позднейшие внутригосударственные и межплеменные распри в сообществах черного континента при освобождении его от колониального сдерживания социальных процессов. Мали, Гана, Конго, Ангола, “ни с того, ни с сего” — Либерия. Бывший Невольничий Берег.

США в этом плане правильнее будет именовать Соединенными Штатами Мира — уже этаким общечеловеческим “предохранительным клапаном” агрессивности: с учетом невероятного размаха в них преступности, а также предоставления “равных возможностей” и сублимированным, просоциальным ее формам. Ну а население “СШМ”, состоящее практически из всех национальностей Земли, в таком ракурсе видится рисковым обслуживающим персоналом этого всемирного “злоотвода”.

…Таким образом древняя, “осевая” псевдодоктрина борьбы Добра и Зла, извечного противостояния Света и Тьмы стала первым шагом к разумному объяснению смертоубийственного людского общежития. И эта система четкого, “черно-белого” разделения ответственности за творимое людьми зло на Земле и ловкое перекладывание вины за это на недосягаемые плечи Высших Сил стала не только действенным корректором направленности агрессивности хищных на них самих же, но и одновременно явилась потворствующим насилию фактором, во многом снимающим с человека ответственность за его деяния и лишь малоэффективно стращающим его потенциальным потусторонним судом и возмездием в виде геенны огненной или же местной, земной расправой с помощью “челночно-рыскающего” механизма кармы, напоминающего зачетную систему трудодней в сталинских колхозах. В итоге эта борьба дошла до всемирного противостояния и глобального масштаба конфликтов, а имманентно присущая определенной части человеческого семейства предельная агрессивность — эта страшная родовая отметина Homo Sapiens — оказалась прикрытой величественной завесой, за ложным флером которой процессы взаимоистребления людей вместо затухающего характера приобрели резонансный размах с непредсказуемой и посейчас амплитудой.