Чтение онлайн

Видовое поведение медикаментозно не корректируется, возможно лишь полное подавление внешних признаков хищной активности, да и то при помощи лошадиных доз депрессантов. Другими словами, даже бы современные психотропные средства — транквилизаторы, нейролептики и т. п. — не смогли бы оказать существенного воздействия на поведение одиозных исторических фигур, были бы бессильны в изменении их этических установок. Так что с человеческой (!) точки зрения все эти Александры и Петры Великие, гениальные эти Наполеоны, и бесноватые фюреры — Гитлеры заслуживают — сообразуясь с нравами тех эпох, в которых орудовали вышеозначенные чудовища — содержания в клетке, в яме на цепи, в тюрьме замка Иф и мюнхенской психиатрической клинике, соответственно.

Нужно, отметить, что попытки объявления кого-то из людей нечеловеком в настоящее время общественным мнением пресекаются. Причем делается это предельно некорректно, скорее эмоциональным, нежели логическим способом. Т. е. декларируется, что подобные “негуманные” утверждения могут исходить лишь от индивидов, которые сами не могут даже претендовать на звание человека. И таким образом, по логике получается, что так или иначе, но люди “нечеловеческого формата” все же существуют. И это неуместное табуирование существует вопреки тому, что человеческое общежитие прямо-таки кишмя кишит чудовищными фактами и кровавыми последствиями жуткой деятельности монстров в человеческом обличьи.

Таким образом, диффузный вид и является, собственно, “человеком разумным”, хотя в точном смысле своей таксономии (а “по науке” человек уже даже дважды разумный!) поведение его таковым, т. е. действительно разумным, никогда не являлось и не является до сих пор. В силу своей гипертрофированной конформности диффузные люди на протяжении всего исторического времени всегда и везде пребывали в полном распоряжении хищных видов — сверхживотных и псевдолюдей. И это распоряжение “человеком разумным” было действительно полным буквально: диффузный вид шел в ход полностью — “с потрохами”! Это именно диффузный человек строил для них на своих костях каменные пирамиды и мраморные дворцы. Это именно его мясо использовалось в качестве “пушечного” в батальных забавах и ратных утехах хищных властителей.

Диффузный вид наиболее плодовит, это его второе основное качество, которое “культивировалось” в нем наряду с внушаемостью. Кроме того он мало подвержен влиянию таких причиндалов хищных видов, как “любовь” и “каноны красоты”. “Стерпится — слюбится”, “с лица воды не пить” — таково примерно сексуальное кредо диффузного вида. Всем этим объясняется повышенная, опять-таки “малоразумная”, рождаемость в беднейших условиях, что стало основной причиной демографического взрыва, который есть не что иное, как высвобождение диффузной и неоантропической составляющих человеческого семейства — собственно, именно людей — из смертельных тисков суперанималов и суггесторов. Ведь и войны, и репрессии, а опосредованно — и эпидемии, и голод — все это следствия жутких общественных отношений и жизненных условий, создающихся с трагической неизбежностью при господстве хищных, при претворении в жизнь (точнее, “в смерть”) их “морали господ”, тождественной ее полному отсутствию.

Термин “диффузный” охватывает и дополняет понятие конформности с внешней, поведенческой стороны. Т. е. если конформизм -это способность легко верить власть имущим и другим “авторитетам”, то диффузность — это уже “претворение этой веры в жизнь”: всегдашняя готовность маршировать в нужную хищным сторону. Отсюда и необычайная адаптируемость этого вида к практически любым условиям — пока еще по большей части жутковатым; их способность проникать, “диффундировать” в любые социальные щели и приспосабливаться к ним, существовать в самых невероятных, предельно дискомфортных — и психологически и физиологически — социальных средах, безо всякого на то желания изменить их или вырваться оттуда. Конечно же, это не может не иметь трагических сторон: при всяких “переходных процессах” или “периодах адаптации” люди в невероятных количествах гибнут, но в итоге оставшиеся в живых привыкают ко всему. Но все же задним числом они могут иногда удивляться тому, как это они только могли так раньше жить, хотя их нынешнее “улучшенное” новое положение опять-таки имеет незамечаемую ими уже теперь свою чудовищную составляющую. Хуля умершего тирана, они носятся, как с писаной торбой, со следующим, лишь потом спохватываясь, что и “так жить нельзя” тоже.

Они точно так же способны и на хищное научение, как и на любое другое, что, собственно, и смазывает общую видовую картину человечества: они загораживают собой истинных хищников, подобно тому, как подзуживаемая толпа растворяет в себе “серых иерархов” — подстрекателей. Но в этом как раз и заключается то важное обстоятельство, что при открывшихся бы перед диффузными людьми честных позитивных путях, они непременно последовали бы и по ним. Так что есть достаточно определенная уверенность в том, что при устранении хищной социальной среды диффузный человек точно так же пойдет и по пути к нормальной человеческой жизни, хотя возможно и с большей долей сопротивления (на умное дело его уговорить труднее, чем подбить на дурость, т. к. она ему “ближе и роднее”, именно в этом обстоятельстве состоит горькая обоснованность “необходимости твердой руки” властей по отношению к народу), чем, например, та, с которой он неосознанно противился тому, как его большевистской “дубиной загоняли в земной рай”, оказавшийся, после более чем 70 лет проверки на соответствие с “материально-техническим заданием”, действительно построенным в проектируемом месте, т. е. на Земле, но только — адом: “твердая рука” у безумной и безнравственной “головы” неизбежно покрывается кровью безвинных, никому не нужных жертв.

Таким образом, нужно всегда помнить, что диффузный вид, собственно, народ, является большинством человечества и именно он и есть единственный гарант и основа будущего, и если оно — это будущее — и состоится, то только лишь благодаря выходу диффузного вида на неоантропический уровень, и первым шагом на этом пути должен явиться полный отказ от хищного научения. Но к сожалению, удивительные конформно-адаптивные (диффузные) свойства этого вида пока что способствуют ему в хищном научении, под которым понимается подражание поведению хищных видов. Но получается это у них очень плохо (что и хорошо!), и поэтому таких диффузных “выучеников” обычно “видно за версту”, ибо у них нет ни врожденного артистизма суггесторов, ни звериной жестокости и безоглядной смелости суперанималов. А самое важное отличие состоит в том, что того психосоматического наслаждения от содеянного, которое и является, собственно, движителем для хищных, диффузные — хищно ориентированные — люди не получают, больше радуясь, например, золоченым атрибутам власти, с ее такими “бубенчиками”, как спесь, чванство и самодурство, чем самой этой предоставившейся возможности уничтожать людей. И в итоге они практически всегда приходят к раскаянию — в том случае, конечно, если остаются достаточно долго в живых, бродя по хищным тропам и успевая, к сожалению, “натворить дел”.

И если бы не было этой способности диффузного человека приобретать — пусть и неумело — облик хищника, то положение суперанималов и суггесторов было бы откровенно незавидным: их отлавливали бы “всем миром” моментально — до такой степени они выделялись бы тогда на общем нехищном фоне своей злобностью и хитростью (“умом животного”). Но наличие таких вот — способных на раскаяние (нередко — предсмертное) — диффузных людей, нравственно деформированных тяжелым детством или же дурацкой “романтикой” лихой бесшабашной юности и приобретших в итоге хищную жизненную ориентацию, заставляет общественное мнение (а его всегда формирует диффузное большинство, и в этом заключен далеко не смешной парадокс утверждения “народ всегда прав”) экстраполировать возможность искреннего раскаяния на всех людей без исключения, тем самым оставляя преступления хищных на их “совести”, в понимании которых все эти представления о совести, морали, нравственности есть нечто вроде степеней безумия, последняя из которых как раз — раскаяние. И весь увещевательный эффект по отношению к хищным наиболее точно выражен в известной пословице: “Как волка ни корми, он все равно в лес смотрит!”

В процессе видообразования суггесторы выделились на втором этапе, уже после образования диффузной группы “кормильцев”. Суггесторы “благополучно” отпочковались от этой явно “неблагополучной” группы, пойдя по пути имитации интердиктивных действий палеоантропов — внутривидовых агрессоров. Суггесторы смогли успешно подражать их агрессивности и смелости, оттесняя при этом свой собственный страх, удачно маскируя его своей противоположностью — видимым бесстрашием. Это все то, что ныне именуется “наглостью”, “нахальством”. На свет божий вслед за “злом” выступило “коварство”. “Хищническая духовная позиция включает в себя две черты: злобность и коварство” (Т. Веблен, “Теория праздного класса”).

На протяжении всей истории человечества суггесторы были единственным видом из четырех, большинство которого жило в свое удовольствие практически в любых условиях. Суггесторы всегда образуют общественный слой так называемых “ликующих” в этом мире. Именно они и составляют подавляющее большинство чудовищного конгломерата “сильных мира сего”, создавая собой прихлебательское и “подсиживающее” обрамление при тех, кто находится “ в силе”, “в законе”. Не имеющие совести, не способные иметь ее изначально, a priori, суггесторы могут переживать и страдать лишь от пресыщения теми или иными “радостями жизни”. Психологическое ядро этого вида по типологии К. Юнга составляют “сенсорные экстраверты”, стремящиеся к рафинированным удовольствиям. Большинство же суггесторов неудержимо стремится к удовольствиям вообще, как к таковым, вплоть до самых грубых и примитивных. Если суггестор имеет высокий социальный статус, то он именуется в прижизненных биографиях не иначе как “жизнелюб” (в медицинской терминологии — “биофил”), если же оказывается на опальных социальных позициях, то получает тогда более звучные и к тому же более объективные определения: развратник, потаскун, сволочь и т. д. по нисходящей вплоть до многочисленных нецензурных характеристик просторечья, впрочем сохраняющих свою объективность.

Суггесторы очень часто — в традиционном понимании — талантливы во многих областях, но в особенности — в искусстве притворства, блефа, их частенько именуют “артистами в жизни”. При средних интеллектуальных способностях они, как правило, становятся “жучками” в сфере сервиса, мелкими мошенниками, актерами, согласными играть любые роли, солистами в похабных ревю, “придворными” поэтами и литераторами — одо- и борзописцами, соответственно. Отсутствие совести у них простирается до своей крайней формы: до физиологического бесстыдства, зачастую оказывающегося для них незаменимым техническим приемом в их хлопотной балаганной деятельности. При более высоком уровне интеллекта суггесторы нередко становятся маститыми конъюнктурными писателями, “гибкими” политиками, крупными дельцами-махинаторами. Все они в обязательном порядке безнравственны в той или иной форме: ханжеской или откровенной. При отсутствии же “выпячивающихся” талантов суггесторы стремятся пробраться к власти, пристроиться в ее эшелонах, при этом уже не считаясь ни с какими своими дополнительными “отсутствиями”, как физиологическими, так и умственными, и даже, можно сказать, продвигаясь наперекор им. Именно поэтому в неконтролируемых обществом властных структурах так много всякого рода чудовищно ущербных личностей, наводящих ужас на подчиненных своей уникальной неординарностью и немыслимой подлостью.