Чтение онлайн

Гнев, острый, как горчица, всегда опережает мысли о нем. Он настигает внезапно, как рвота. Усмирять его Агата понемногу училась, но в какой-то момент осознала, что избавиться полностью от этого греха можно лишь остудив свою кровь до температуры мартовского снега. Но если кровь холодна, то все глаза, кроме двух изначальных, закрываются и впадают в спячку.

Перепробовав всё, Агата пришла к выводу, что её грехи – не что иное, как зеркальные отражения её же добродетелей; и если избавиться от всех грехов, то от неё самой ничего не останется. Тогда она решила оставить свои грехи при себе, но в той мере, которая помогала ей сохранять душевное равновесие и двигаться дальше.

Пятое око на левой ладони открылось, когда Агата с отяжелевшим от жизненного опыта заплечным мешком сменила направление и отправилась на север, где обитает то, что не водится на юге. Новый глаз-пятница был цвета черненого серебра. Когда он открылся, линия горизонта начала менять свою высоту в зависимости от движения левой руки. Теперь, подняв её высоко над головой, Агата могла заглянуть в будущее, а опустив, увидеть изнанку своего прошлого.

Именно в будущем, на фоне холодных оттенков северного моря она различила мужской силуэт. Что-то в нем показалось ей знакомым, но, только приблизившись, Агата увидела, что мужчина необъяснимым образом похож сразу на всех её бывших любовников. Он был молод, но смотрел на Агату так, будто тоже видел обратную сторону её луны. После первого же обмена взглядами Аркадий обрисовал золотым ореолом добродетели Агаты и простил все её грехи, настоящие и будущие. В обмен на её любовь он позволил своей душе принять форму сосуда, в котором может укрыться и отдохнуть Агатина душа. Чудесным образом мужчина старался смотреть на Агату всеми семью глазами, хотя они ещё не успели открыться. Так, не поднимая век, люди различают сквозь кожу льющийся из окна свет.

Чувства Агаты к Аркадию были отражением его любви к ней, она ощущала себя корабликом, наконец-то причалившим к родным берегам. В объятиях Аркадия Агата теряла свою вечную тягу к поискам, ей теперь казалось, что всё, что суждено найти, она уже отыскала. Свою путеводную мысль Агата больше не носила на шее, мысль пожелтела от времени и перестала расти. Женщина, как когда-то в детстве, убрала её в один из ящичков памяти и забыла о ней.

Агате и Аркадию было хорошо и покойно вдвоем, но ничто не может продолжаться вечно. Поначалу мужчина был слишком доверчив и неопытен, чтобы понять, что душа его возлюбленной упряма и своевольна: нет такого сосуда, в котором она захотела бы поселиться навсегда. Позже, когда один за другим начали созревать его глаза, Аркадий смирился с Агатиной строптивостью и отстраненностью, но навсегда разочаровался в женской любви. И все же он продолжал любить Агату печальной и мстительной любовью.

Только одного недоставало Агате для полного завершения поисков – стать матерью. Когда младенец появился на свет, оказалось, что Агата из тех женщин, чья материнская любовь сильнее всех грехов и добродетелей, вместе взятых. Чудо рождения ребёнка едва помещалось во вселенную, оно проглотило Агатину душу, как рыба-кит – крошечного моллюска. Одновременно с младенцем вылупился шестой глаз, но Агата не сразу заметила его. Она лишь почувствовала короткий спазм в грудной клетке, приняв его за щемящую и беспокойную материнскую нежность, которая, Агата это знала, больше никогда не оставит её.

Лишь на вторые сутки, когда плач ребёнка породил в её теле молочные реки, Агата обнаружила между отяжелевшими грудями удивительно прекрасный глаз нежно-бирюзового цвета. Взгляд его, подобно воде, проникал всюду, заполняя пространство вокруг младенца, а свет был так ярок, что заставил надолго зажмуриться все остальные Агатины глаза. Именно в это время Аркадий почувствовал, что его предали, а любовь Агаты к нему сжалась, придавленная чувством вины.

Долгое время женщина не могла покинуть дома, не взяв с собой ребёнка, она ощущала себя на привязи короткой невидимой пуповины, которую невозможно перерезать. Чем старше становилась дочь, тем тоньше и эластичнее делалась связь, но разрубить её не смогла бы даже Агатина смерть.

«Возможно, именно в момент смерти открывается седьмой глаз? – думала иногда Агата. – Ведь искать можно что угодно, но не всё удается найти». Эта мысль, давно забытая, напомнила о себе, когда прекрасное и мудрое дитя Агаты превратилось в юную деву.

Агата захотела достать мысль из ящичка, но поняла, что совершенно не знает, где ключ. Поискав его во всех старых карманах и не найдя, она решила, что это, наверное, к лучшему. «Найдётся сам, когда придёт время». Да и чем могла помочь постаревшей Агате её детская мысль? Женщина давно перестала скрывать седину и, глядя на себя в зеркало, постепенно раскрыла маленькую ложь: те два глаза, что справа и слева стерегут нос, вовсе не зеркала души. За свою жизнь Агата не встретила никого, кто сумел бы ясно увидеть её душу. Потому что эти открытые с рождения глаза отражают вовсе не нашу душу, а души других, всех тех, кого мы встречаем на своём пути. Возможно, самый последний седьмой глаз смог бы отразить её собственную душу, но какой в этом толк, если он откроется вместе со смертью?

Пока что Агате хватало и шести глаз. Они помогали ей видеть суть вещей и изнанку многих людей, писать картины и любить. Разве этого мало?

Однажды в одно солнечное воскресное утро Агате вдруг показалась, что её дитя освещено не одним, а двумя солнцами.

– Мама, это так весело – быть женщиной, – смеясь, сказала дочь. Над её ключицей Агата увидела следы мужских поцелуев, которые не могло скрыть золотое ожерелье в виде тоненькой длинной змейки, обвивавшей кольцами шею дочери. Ожерелье показалось Агате знакомым.

– Откуда это у тебя? – спросила она.

– Я нашла его в одном из ящиков твоего допотопного комода, который ты всё никак не выбросишь. Ничего, что я взяла его? Ой, мама, ты что, плачешь?

Агата и правда плакала. Слезы её текли в три ручейка: два – по щекам, а третий, начинаясь где-то между бровями, спускался по хребту носа до самого его кончика, откуда падал искристыми каплями цвета горного хрусталя…

«Если разгадать, какая буква таится в каждой песчинке, можно прочесть великую, постоянно меняющуюся книгу пустыни. Но приблизиться к познанию внешнего мира не удастся, пока не научишься понимать язык, на котором говорит твоя собственная душа», – так думал Евгений, живописец, которого называли мастером, читающим лица. Он был успешен, красив и любим женщинами. Сам Евгений тоже любил женщин, но скорее всех сразу, чем каждую по-отдельности. Ему никогда не удавалось по-настоящему увлечься женщиной, а сам он, как ему казалось, всегда оставался ими непонятым. Впрочем, с мужчинами ему тоже было непросто находить общий язык. Евгений смотрел на мир не так, как остальные, он не делил людей на мужчин и женщин, на умных и глупцов, на добрых и злых… В каждом человеке ему виделось единственное в своем роде сочетание качеств и еще неповторимая тайна, которую, как ни старайся, невозможно разгадать до конца. И все же для Евгения ничего не было увлекательней попыток разгадать, ему нравилось наблюдать и замечать в человеческих лицах то, чего не видели остальные. Наверное, поэтому, оставаясь одиночкой, он был лучшим портретистом в округе и, вдобавок ко всему, – превосходным учителем.

– В каждом человеке живут и мужчина, и женщина, у каждого из нас есть свои собственные война и мир. Чтобы получился хороший портрет, нужно включить в него всё это одновременно, только тогда образ оживёт, – говорил Евгений своим ученикам. – Но высшее мастерство – написать свой портрет, такое под силу только тем, кто сумел, как книгу, прочесть самого себя. При помощи одного только зеркала себя не изучишь. Напротив, дьявольское стекло вводит в заблуждение, показывая нам химеру, перевертыш, дешевую подделку. Оно утаит от нас миллионы наших истинных лиц, оставив лишь то единственное выражение, с которым мы обычно глядим в него. Отражение отличается от самого лица так же, как отпечаток ступни на глине от самой ступни…

Что бы ни говорил Евгений, ему самому никак не удавалось создать автопортрет, который бы его удовлетворил. Когда работа бывала завершена, он не видел в ней ничего, кроме плоской и безжизненной копии собственного лица, хотя и выполненной мастерски. Все, кому художник показывал портрет, хвалили его и убеждали, что он создал очередной шедевр, но Евгения это не утешало. Рассказы о дожде, что прошел в соседней деревне, не помогут, если в твоем собственном саду засуха.

Как-то раз, проходя мимо магазина платьев, Евгений случайно встретился взглядом с самим собой в стеклянной витрине и остановился. Отражение его лица застыло прямо над безголовым манекеном, одетым в сине-фиолетовое платье из тяжелого шелка, создав впечатление, будто платье надето на самом Евгении. Увиденное ошеломило художника, он и не подозревал, что в облике его может быть столько женского. Подчинясь порыву или той особой, внезапно рождающейся силе, которою называют вдохновением, Евгений вошел в магазин и купил синее платье. Также он приобрел парик из черных волос и пару серег с лазуритом. Вернувшись домой, он проколол уши и сбрил бороду и усы. Затем приготовил холст, кисти и краски, надел платье и серьги. Парик заплел в шесть кос и уложил их вокруг головы, как это делали весталки. Усевшись в кресло, художник начал рисовать так, будто перед ним находилось не зеркало, а некая дама, впервые попавшая в его мастерскую. Таким образом, он будто освобождал свой образ от собственных представлений и начинал исследовать себя заново, как совершенно незнакомого человека. Теперь это было делать легко, в женском обличье художник себя не узнавал.