Чтение онлайн

Как это ни удивительно — нет, неверно. Дело в том, что всякая аналогия ограниченна; аналогия между обществом, с одной стороны, и многоклеточным растением или животным — с другой, тоже весьма ограниченна. Если отделить клетку от живого организма и поместить ее в питательную среду — она останется сама собой вне связи с остальным организмом, и те молодые клетки, на которые она разделится и которые можно будет совершенно обособить от нее без всякого вреда для них, окажутся именно клетками того же вида; напротив, изыми человеческого индивида из общества — и, как показывает ряд известных случаев, даже если он взрослый, то все равно очень много шансов на то, что со временем он перестанет быть человеком, а если это ребенок младше 4–5 лет, то 100% шансов на то, что человеком он не станет. В отличие от подавляющего большинства клеток любого многоклеточного организма, определяющих сами себя в своих основных характеристиках помимо связи со всем организмом (конечно, не на 100%, но все же в очень большой мере помимо этой связи), человеческие индивиды как таковые целиком и полностью определяются отношениями собственности и управления: детеныш Homo sapiens, формирующийся вне и помимо этих отношений, — не более, чем животное, в то время как, скажем, клетка кожи или стенки какой-нибудь кишки, возникшая путем деления такой же клетки вне организма животного (в питательном растворе) и обособленная от всех других клеток, будет точно такой же клеткой, как и та, что возникла внутри организма животного и существует там… Сущность клетки заложена в ее генах, а сущность человека в генах не заложена — вот в чем разница между человеческим индивидом и живой клеткой, вот где кончается аналогия между обществом и живым организмом. Человеческий индивид как таковой, как производительная сила, как разумное и разумно чувствующее существо есть, в сущности, отпечаток отношений собственности и управления в материальном теле животного, образовавших психику этого тела — и не может быть определен иначе, как через отношения собственности и управления4; поэтому нам никуда не деться от вывода, что отношения собственности на производительные силы и управления экономической деятельностью являются не только отношениями между клеточками общества, но и самими этими клеточками5…Если мы скажем, что общество — это система человеческих индивидов, то это утверждение окажется весьма поверхностным, направит нас ложными путями (а именно, заставит искать ключ к загадкам человеческого существования внутри отдельно взятого индивида) и приведет к ложным выводам (например, заставит нас указать на гены человека как на первоисточник человеческого характера и человеческих трагедий — или, если мы так и не найдем такого первоисточника внутри самого индивида, не согласимся списать все на гены и отчаемся в поисках, то заставит нас «найти» этот первоисточник в действиях мистических сил). Истина заключается в том, что общество — это система отношений собственности и управления, воплощенных в телах и психике человеческих индивидов и связанных друг с другом всем тем многообразием общественных отношений, в основе которых они лежат (лежат и непосредственно, и будучи воплощены в человеческих индивидах).

Итак, мы пришли к выводу, что отношения управления, взятые в единстве с лежащими в их основе отношениями собственности — это и есть элементарные клеточки организма под названием «общество», его субстанция. Следовательно, именно с отношений собственности и управления надо начинать процесс «восхождения от абстрактного к конкретному» в изучении всякого общества; собственно говоря, это самое мы и проделали в нашем исследовании6. Маркс в своем «Капитале» исследовал экономику капиталистического общества, восходя к ее многообразной конкретности от простейшей, абстрактнейшей клеточки под названием «товар». Правильно сделал — потому что «товар» и есть такое отношение, в котором в потенциальном, неразвернутом виде заложена комбинация отношений управления и собственности (авторитарных управления и собственности и индивидуальных управления и собственности, превращающихся в авторитарные — подробнее см. во второй и третьей главах нашего исследования), специфичная для капиталистической общественно-экономической формации и лежащая в ее основе. Но если мы хотим проанализировать не только капитализм, но и всякий другой этап общественного развития (причем глубже, чем Маркс проанализировал капитализм), если хотим создать не только теорию капитализма, но всеобщую теорию человеческого общества — то должны разложить товарное отношение, отношение между сеньором и крепостным и прочие клеточки прочих этапов развития общества, чтобы выделить те универсальные клеточки, из которых состоит всякое общество на всяком этапе своего развития. Вот мы и выделили эти клеточки, эту субстанцию общества в первой главе нашего исследования. Мы обнаружили три вида таких клеточек — отношения индивидуального, авторитарного и коллективного управления (различные комбинации которых создают все многообразие любых обществ, общностей, социальных организмов, больших и малых групп людей — так же, как различные комбинации атомов создают все многообразие любых химических веществ и смесей веществ) — и показали, что в каждой из них заложен свой «генетический код»: отношения собственности соответствующего вида (индивидуальной, авторитарной и коллективной).

Как же нам отнестись, в свете всего сказанного выше, к следующему утверждению К. Х. Момджяна:

«Определяя свою позицию, сразу укажем, что субстанциональным определением изучаемого им (историческим материализмом. — В. Б.) объекта мы считаем категорию социальной деятельности, которая и подлежит логической конкретизации в процессе последовательного изложения нашей науки. Первым шагом на этом пути является установление исходной абстракции восхождения, фиксирующей „элементарную клеточку“ изучаемой историческим материализмом реальности, каковой („клеточкой“) мы считаем простейший акт социального действия. Подобно тому как клетка живого организма является минимальным структурным образованием, обладающим в то же время субстанциональными свойствами живой материи, отличающими ее от материи неживой, элементарный акт действия содержит в себе исходное субстанциональное отношение социальной формы движения — отношение субъекта и объекта. В нем одновременно воплощается первичная атрибутивная характеристика социального (отличающая его от „досубъектных“ форм организации) и его первичная структурная характеристика, указывающая на различие субъектной и объектной сторон социальной деятельности. Поэтому, отталкиваясь от такой клеточки, мы совмещаем в едином процессе восхождения от абстрактного к конкретному последовательный анализ „интровертных“ и „экстравертных“ определений социальной субстанции» [437, с. 56–57].

Если продолжить нашу аналогию между обществом и многоклеточным организмом, то социальное действие будет соответствовать процессам, совершающимся во взаимодействии клеток в организме и внутри самих клеток. Такие процессы обобщенно отображены в понятиях «биологический процесс», «биологическая форма движения» — так же, как социальные (= практические = сознательные = собственно человеческие) действия обобщенно отображены в понятиях «общественный процесс», «социальная деятельность», «социальная форма движения». Так вот, если брать «биологическую форму движения» отдельно от конкретных живых организмов, как особый объект (здесь мы оставляем в стороне вопрос о том, правомерно ли вообще такое абстрагирование и имеет ли хоть какой-то смысл им заниматься), то субстанцией именно этого объекта — но никак не живого организма7! — мы можем назвать простейшие, элементарные процессы, идущие в организме; точно так же мы можем назвать субстанцией самой по себе «социальной деятельности», «социальной формы движения» — но никак не объекта под названием «общество»! — выделяемый Момджяном «простейший акт социального действия».

Таким образом, нам приходится констатировать, что процитированное выше утверждение К. Х. Момджяна не имеет никакого отношения к поставленному нами вопросу о том, что есть субстанция общества: это утверждение относится к другому вопросу — что есть субстанция социальной формы движения, — который выходит за рамки нашего исследования. Можно, конечно, завести разговор и о том, что именно является объектом, изучаемым историческим материализмом; но чем бы ни завершился этот разговор (кстати, тоже выходящий за рамки нашего исследования — потому мы и не будем его заводить), он не сможет оказать никакого влияния на тот сделанный нами вывод, что субстанцией общества являются именно три типа элементарных отношений управления и собственности8, а не какой-то там процесс или акт действия… Кстати, насчет актов действия: как мы уже отметили в первой главе, именно отношения управления лежат в основе актов социального действия — и уже по одному этому простейшее отношение управления любого из трех основных видов более субстанционально, чем простейший акт социального действия.

В четвертой главе нашего исследования мы уже говорили о том, какими именно делает людей общество отчуждения. Оно с раннего детства формирует человека внутренне расколотым, находящимся в дисгармонии с самим собой. Оно закладывает в каждого своего члена пять влечений, антагонистически противоположных друг другу — потребность в общении с другими людьми и вместе с тем стремление дистанцироваться от них, волю к протесту против подчинения себя и вместе с тем стремление подчиниться и волю к власти. Различные комбинации этих противоречивых влечений обусловливают все многообразие характеров индивидуальных личностей; от того, насколько остра борьба между этими влечениями, зависит, насколько данная личность невротична, психопатична, больна.

Богатый фактический материал, подтверждающий это утверждение, дает нам один из величайших трудов по психологии, написанных в XX веке — «Невротическая личность нашего времени» Карен Хорни [819, 719]. В этой книге, которую по праву можно было бы также назвать «Феноменология антагонистических противоречий в психике цивилизованного человека», Хорни убедительно показывает, что неврозы во всем их разнообразии порождаются тревожностью, в основе которой лежит, в конечном счете, такая враждебность индивидуальной личности к другим людям, которую последняя не хочет осознавать (или, говоря языком психоаналитиков, вытесненная в подсознание). Продолжая логику Хорни, нетрудно показать в каждом из приводимых ею многочисленных (и весьма типичных — причем она с блестящей очевидностью показывает, что даже исключительно редкие и необычные невротические проявления уникальны лишь внешне, по сути же своей весьма типичны) случаях, что тревожность и враждебность, порождающие описываемые ею симптомы и синдромы, в свою очередь порождаются отношениями индивидуального и авторитарного управления, индивидуальной и авторитарной собственности — и закрепляются (и в то же время вытесняются в подсознание) вырастающими из этих отношений противоречиями между потребностью в общении с другими людьми и стремлением дистанцироваться от них, волей к власти, готовностью к подчинению и волей к бунту.

Другой великий психоаналитик, Карл Густав Юнг, в ряде своих работ, посвященных психологии шизофрении9, показал на множестве примеров, что определяющая причина этой, самой распространенной, психической болезни носит вовсе не биологический характер.

По мнению Юнга, природа шизофрении в сущности та же, что и у неврозов и истерии: комплексы неудовлетворенных навязчивых желаний и стремлений порождают мир иллюзорных представлений, в большей или меньшей мере отгораживающих индивидуальную личность от окружающего мира (как это бывает со здоровыми людьми во сне; по мнению Юнга, неврозы, истерия и шизофрения есть нечто вроде сна наяву) и как бы раскалывающих ее на две (или, зачастую, даже более) личности (в основании каждой из которых лежат разные, антагонистически противоположные друг другу комплексы, обусловливающие как непримиримую борьбу между этими личностями, так и различие их характеров). По большому счету, шизофрения отличается от неврозов и истерии лишь количественно: при ней комплексы сильнее овладевают психикой человека, раскол личности и ее уход от реальности в мир иллюзий глубже и необратимее10. Качественные различия между шизофренией, с одной стороны, неврозами и истерией — с другой не так глубоки, как кажется на первый взгляд, и представляют собой не что иное, как проявления вышеупомянутых количественных различий.

Почему шизофрения сильнее, чем неврозы и истерия? — Юнг допускает, что здесь играют роль и органические причины: интоксикация, вызванная нарушением обмена веществ. Если на фоне такой интоксикации человек переживет сильнейший эмоциональный стресс (с которого, по мнению Юнга, и начинается шизофренический процесс; собственно говоря, так обстоит дело не только «по мнению Юнга», но согласно всем тем историям болезни, в которых хорошо описан не только весь процесс развертывания болезни, но и его предыстория. Другое дело, что предыстория болезни далек не всегда хорошо реконструируется — особенно, понятное дело, в случаях ранней детской шизофрении: попробуй узнай у ребенка в возрасте от года до пяти лет, какие комплексы у него уже есть, какие стрессы и когда именно он переживает… Вот и не утрачивают своей популярности психиатрические мифы о том, что шизофрения — это нечто вроде программы, заложенной в генах того или иного человека), то комплексы настолько сильно овладеют сознанием человека, погрузят его в сны наяву и обострят его борьбу с самим собой, что вчерашний невротик, истерик или даже более-менее психически здоровый человек довольно быстро станет самым настоящим шизофреником. Однако не органические нарушения, но именно психические комплексы, порожденные вовсе не генами, не вирусами и не токсинами, определяют характер нарушений психики и направленность процесса ее разрушения при шизофрении11. Юнг убедительно доказывает, что у тех людей, которые страдают теми же комплексами, что и шизофреники, но шизофрениками не являются — у истериков, невротиков, — нарушения психики в основе своей аналогичны нарушениям психики у шизофреников; просто они не столь глубоки, как у последних, и потому несколько иначе проявляются в поступках и речи больных.

Что же представляют собой комплексы неудовлетворенных влечений, обусловливающие неврозы, истерию и шизофрению? Откуда они берутся?

Для того, чтобы ответить на последний вопрос, достаточно процитировать парочку примеров из тех, что приводит Юнг:

«Мы наблюдали пациентку, которая тридцать пять лет содержалась в клинике Бургхёльцли. Десятилетиями она лежала в постели, никогда не разговаривала и ни на что не реагировала. Ее голова всегда была опущена, спина согнута, а колени слегка подтянуты. Она постоянно совершала руками странные трущие движения, так что с годами у нее на ладонях образовались мозоли. Большой и указательный пальцы правой руки она держала сведенными вместе, как при шитье. После ее смерти я пытался узнать, кем она была прежде. Но никто из персонала клиники никогда не видел ее вне постели. Только один пожилой санитар припомнил, что видел ее сидящей в той же самой позе, в которой она теперь лежала в постели. В те дни она производила быстрые скользящие движения руками через правое колено и утверждала, что „шьет туфли“, а позднее — „лакированные туфли“. Со временем движения становились все более ограниченными, и в конце концов остались только трущие движения и сведенные вместе большой и указательный пальцы. Я изучал архивы клиники, но тщетно — они не содержали никаких сведений о прежней жизни пациентки. Когда на похороны приехал ее семидесятилетний брат, я попросил его припомнить, что послужило причиной болезни его родственницы. Он рассказал мне, что у нее был роман, который по разным причинам не привел к браку, и девушка приняла это так близко к сердцу, что впала в меланхолию. Я спросил, кем был ее возлюбленный; оказалось — сапожником.

Если мы не собираемся истолковывать это как простое совпадение, то вынуждены будем признать, что пациентка хранила образ возлюбленного в своем сердце в течение тридцати пяти лет» [763, с. 187–188].

«…пациенткой является кухарка, 32 лет. Никакой наследственной предрасположенности у нее не выявлено, всегда была очень трудолюбивой и добросовестной, случаев эксцентричного поведения или чего-то подобного прежде не отмечалось. Совсем недавно она познакомилась с молодым человеком, который собирался на ней жениться. С этого времени в ее поведении появились некоторые странности. Она постоянно говорила о том, что он недостаточно сильно ее любит, часто бывала не в духе, мрачнела и подолгу сидела, о чем-то задумавшись. Однажды она „украсила“ свою праздничную шляпку ужасно вульгарными красными и зелеными перьями, в другой раз купила пенсне, чтобы надевать его, отправляясь на прогулку со своим женихом. Как-то раз ей внезапно показалось, что у нее не в порядке с зубами. Эта идея не давала ей покоя, и она решила обзавестись вставной челюстью, в чем не было никакой необходимости. Женщина удалила себе все зубы под анестезией. На следующую ночь она внезапно испытала приступ сильного страха. Она стонала и кричала, что проклята навек, так как совершила большой грех: ей не следовало удалять свои зубы. Она должна молиться, чтобы Бог отпустил ее грех. Друзья пытались развеять ее страхи, убедить, что удаление зубов в действительности не является грехом, но у них ничего не вышло. На рассвете она стала несколько спокойнее и затем работала в течение всего дня. На следующую ночь приступы повторились. Когда меня пригласили на консультацию, я нашел пациентку довольно спокойной, с отсутствующим выражением лица. Я беседовал с ней о перенесенной операции, и она уверяла меня, что нет ничего ужасного в том, что у нее нет зубов, но все же это было большим грехом, и с этой позиции, несмотря на все уговоры, ее нельзя было сдвинуть. Она постоянно повторяла горестным, патетическим тоном: „Я не должна была позволять удалять мне зубы, да, да, это было большим грехом, и Бог не простит меня никогда“. Она производила впечатление настоящей сумасшедшей. Через несколько дней состояние пациентки ухудшилось, и ее пришлось поместить в клинику. Приступы тревоги не прекращались; это переросло в расстройство, растянувшееся на месяцы.