Чтение онлайн

Если исходить из той точки зрения, согласно которой шизофрения и истерия обусловлены биологической наследственностью (и, следовательно, шизофреник и истерик — это в той или иной степени выродки, как это полагали если не все, то подавляющее большинство психиатров XIX века28 и как многие психиатры полагают и по сию пору), то мы неизбежно придем к выводу, что доля выродков в человечестве на протяжении всей истории классового общества была настолько огромна, что непонятно, как человеческий род вообще продолжается до сих пор. Никуда не денешься — приходится отказаться от биологизаторского материализма в психологии в пользу материализма исторического, то есть признать, что не только невротики и психопаты, но и большинство собственно психически больных (истерики, шизофреники) стали такими не столько от плохих генов, каких-нибудь бактерий, ядов или черепно-мозговых травм, сколько от преобладания отношений авторитарного и индивидуального управления, авторитарной и индивидуальной собственности в классовом обществе29. Продукт этого общества — индивидуальная личность — оказывается по сути своей предрасположена к неврозам, психопатиям, истерии и шизофрении, поскольку индивидуальная личность по сути своей дисгармонична, расколота внутри себя и непримиримо борется сама с собой. Можно смягчать эту борьбу, предохраняя индивидуальную личность от полного саморазрушения30 — но это будет удаваться далеко не всегда, и в каждом новом поколении индивидуальных личностей какой-то их процент обязательно окажется невротиками, психопатами, истериками и шизофрениками. Окончательно избавить человечество от неврозов, психопатий, истерии и шизофрении можно, лишь растворив индивидуальные личности всех людей в единой коллективной личности, включающей в себя все человечество — иными словами, обеспечив переход от классового общества к полному коллективизму (коммунизму).

Тот факт, что шизофрения обусловлена социально, убедительно доказывается тем, что улучшение или ухудшение состояния больного напрямую зависит от того, насколько велико отчуждение в тех социальных условиях, в которых он оказывается. Социальная обусловленность шизофрении доказывается также и тем, что ее — так же, как и неврозы и истерию, хотя и с гораздо бóльшими трудностями и в значительно меньшем количестве случаев — удается вылечить, установив с пациентом отношения равноправного сотрудничества (то есть настолько коллективные, насколько это возможно) и попытавшись совместно с ним найти решение его социально-психологических конфликтов. Если удается установить с пациентом контакт и найти решение, позволяющее смягчить (и даже в той или иной степени разрешить) раскалывающие его личность конфликты — шизофреник выздоровеет. Другое дело, что в тяжелых, далеко зашедших в развитии шизофренического процесса случаях контакт с пациентом установить невозможно; в условиях классового общества крайне трудно найти хотя бы мало-мальски удовлетворительные решения социально-психологических конфликтов, порождающих психические комплексы (из которых и прорастают неврозы, истерия и шизофрения); наконец, мало найдется таких людей, которые годами, изо дня в день тратили бы массу сил на такого рода общение с шизофреником, да еще и делая это на хорошем профессиональном уровне. Даже богачи, способные хорошо заплатить психоаналитику, рискуют нарваться не на такого мастера, как Юнг, а на шарлатана31; что уж говорить о бедняках…

Именно поэтому психоанализ не прижился как в подавляющем большинстве психиатрических лечебниц капиталистических стран (где бихевиористы господствуют так же, как в клиниках неоазиатских стран господствовали питомцы «павловской школы»), так и во всех психбольницах неоазиатских стран: классовое общество с экономической необходимостью подталкивает психиатров к тому, чтобы пользовать большинство психически больных (за исключением, разумеется, небольшой прослойки достаточно состоятельных людей, которые могут позволить себе тратиться на психоаналитиков) электрошоком и всякими химикатами, попутно эксплуатируя их даровой труд32. Преобладающие в классовом обществе отношения авторитарного и индивидуального управления, индивидуальной и авторитарной собственности объективно не позволяют большинству психически больных, с одной стороны, и психиатров — с другой стать равноправными сотрудниками, как того требует психоанализ: эти отношения с неумолимой неизбежностью делают большинство психотерапевтов господами, владыками, а большинство психбольных — объектами, вещами в руках этих господ; естественно, последние и пытаются исправлять эти вещи, как испорченные механизмы, и усваивают себе взгляд на психбольных как на испорченные механизмы33.

Как правильно отмечал Райх, «…в реальности психиатрические лечебницы — это тюрьмы для больных психозами с низким медицинским обслуживанием, скудным финансированием и, в большинстве своем, с полным отсутствием научно-исследовательской работы. Больше того, многие медицинские администраторы не хотят и думать о каких-либо серьезных попытках улучшить состояние этих пациентов. Подобные усилия они иногда встречают даже с враждебностью» [550, с. 330]34.

Кроме того, у неоазиатских государств были и особые причины на то, чтобы преследовать психоанализ — особенно его левое, «фрейдомарксистское» крыло. Анализируя психику «советских», албанских, северокорейских психбольных так, как это сделали бы Юнг и Хорни, нетрудно было убедиться, что в основе их болезней лежали те же комплексы, что и у людей из капиталистических стран; а продолжив этот анализ с тем, чтобы выявить связь психических комплексов граждан неоазиатских государств с реальными общественными отношениями, в которых жили эти граждане — так, как это сделали бы Адлер, Райх, Фромм, Бассиюни, Лэнг, — нетрудно было бы убедиться в том, что эти отношения такие же отчужденные и эксплуататорские, как и в капиталистических странах. А уж этого-то государства, объявившие себя социалистическими и марксистскими, допустить никак не могли — по тем же самым причинам, по которым они, как правильно отмечает В. И. Метлов, не могли допустить критику немарксистских теоретических воззрений с позиций последовательного исторического материализма:

«…подлинно марксистская критика немарксистской, буржуазной мысли, т. е. выяснение социальных условий появления тех или иных феноменов духовной жизни в буржуазных странах, легко могла быть экстраполирована и на советскую действительность. А это вызывало беспокойство идеологических „надзирателей“ с их совершенно сверхъестественным чутьем грозящей опасности» [422, с. 57].

Гораздо удобнее было в как можно большей мере списать такое социальное заболевание, как шизофрения, на какие-то биологические причины (так же, как это делал, например, классик советской психиатрии профессор В. А. Гиляровский в своем здоровенном учебнике по психиатрии [137, с. 329–337]). Со временем юристы, биологи и психиатры, служившие неоазиатской бюрократии, все больше и больше старались «освободиться» от исторического материализма — и списать на биологическую наследственность психические комплексы, присущие не только шизофреникам, но и не страдающим шизофренией преступникам:

«В 1975 г. выходит в свет книга „Методологические проблемы советской криминологии“, автор которой советский юрист И. С. Ной подчеркивал роль генотипа как источника формирования преступного поведения. В рецензии на эту книгу, опубликованной журналом „Природа“, биолог Ю. Я. Керкис поддержал подход, изложенный Ноем, и призвал советских юристов начать изучать биологию, что, по его мнению, совершенно необходимо „им для правильной ориентации в некоторых сложных вопросах их профессиональной деятельности“. Тем временем Министерством внутренних дел СССР был начат ряд исследований, призванных изучить проблему связи между преступностью и генетикой. Нельзя в связи с этим не отметить иронию истории: в 20-х годах именно репрессивные советские органы проявили инициативу по созданию лагерей и колоний по перевоспитанию малолетних преступников… а в 70-х и 80-х годах, будучи не в состоянии объяснить сохранение в стране преступности, эти органы обратились за объяснениями к генетике»35 [155, с. 235].

Стоит ли удивляться после этого, что одним из крупнейших советских психологов мог считаться человек, в рукописях которого можно найти такие вещи:

«Для меня остается открытым вопрос об общей „логике“ исторического развития так называемых формаций. Для меня неочевидна прямая связь этого развития со способом материального производства — „базисом“» [565, с. 397].

Немало материала для уяснения этого вопроса С. Л. Рубинштейну могли бы дать «фрейдомарксисты». Однако их труды были в СССР, начиная с 30-х гг., под запретом — а такой поверхностный (хотя и плодовитый в смысле обильной «писучести») «ученый», как Рубинштейн, оказался одним из корифеев отечественной психологии… К счастью, среди советских психологов были не только такие, как он, но и такие, как Б. В. Зейгарник.

Понятное дело, что авторитарная психиатрия оказалась очень удобна буржуазным и неоазиатским государствам в качестве одного из карательных орудий. Мишель Фуко совершенно правильно отмечал:

«…психиатрическая власть и в своих политических следствиях, и в своем политическом услужении у советской власти является, так сказать, родственницей той психиатрической власти, каковая в течение XIX века осуществлялась в Западной Европе. Возьмем, к примеру, происходившее в 1870 году после Парижской коммуны. Как нельзя более откровенным образом несколько оппозиционных политиков были отправлены в психиатрическую лечебницу как „безумцы“» [703, с. 181–182].

Но не только в XIX веке буржуазные государства использовали психиатрию как оружие. И в XX веке — как до, так и после второй мировой войны — психиатрия выступала при капитализме в качестве карательного орудия буржуазии. Я сам однажды видел японский художественный фильм, в котором, в частности, изображалось, как после второй мировой войны некоего профсоюзного лидера заточили в психушку, ставили на нем опыты и довели его действительно до сумасшествия. Образ этого профлидера был собирательным — из чего следует, что подобные случаи были отнюдь не единичными.

Неплохое описание психиатрии как карательного орудия буржуазии можно извлечь из книги Брюса Вайсмана «Психиатрия — предательство, не знающее границ» [94]. Однако в этой книге, наряду с массой важных фактов, полным-полно и всякой беспардонной чепухи. Ее автор — фанатично религиозный и очень правый по своим политическим взглядам человек, рассматривающий психические болезни как результат козней дьявола, объявивший «крестовый поход» против всякого материализма. Именно с этих позиций, безнадежно отсталых даже по сравнению с воззрениями психиатров-«биологизаторов», он ведет атаку не только на этих последних, но и на психоанализ во всех его вариантах.

Книга Вайсмана издана на деньги Церкви Сайентологии — весьма известной, очень агрессивной буржуазной тоталитарной секты, основанной известным писателем-фантастом (и по совместительству крупным шарлатаном) Роном Хаббардом. Блестящий критический анализ учения Хаббарда — «дианетики» — дал в одной из своих статей Эрих Фромм [698]. Те, кто спонсировал издание книги Вайсмана, обличающей психиатров, сами свели с ума тысячи людей во всем мире — так же, впрочем, как и священнослужители всех остальных религий… Если делать выбор между тремя группами тех, кто пытается вернуть одержимым своими комплексами людям душевное равновесие — между святошами, психиатрами-«биологизаторами» и психоаналитиками — то предпочтение следует отдать, конечно же, психоаналитикам (а из них — ученикам Адлера, Юнга, Хорни и Фромма).