Чтение онлайн

История болезни выявляет ряд совершенно абсурдных симптомов. При чем тут эта странная история со шляпкой и пенсне? Чем вызваны приступы тревоги? Откуда взялась бредовая идея, что удаление зубов — смертный грех? Ничего не понятно. Психиатр, придерживающийся анатомической концепции12, сказал бы, что это как раз типичный случай dementia praecox. В этом и есть сущность „сумасшествия“ — произносить сплошные нелепости; представления больного сознания о мире ненормальные, бредовые. То, что не является грехом для нормальных людей, грешно с точки зрения сумасшедшего. Причудливые бредовые идеи — характерная особенность dementia praecox. Нелепые причитания по поводу мнимого греха являются результатом „несоразмерного“ эмоционального акцента. Эксцентричное украшение шляпки, приобретение пенсне свидетельствуют о странных представлениях, что очень характерно для таких пациентов. Где-то в мозгу некоторое количество клеток „вышло из строя“ и начало продуцировать нелогичные, бессмысленные идеи, не имеющие абсолютно никакого психологического значения. Пациентка является очевидным дегенератом со слабым рассудком, имеющим врожденное отклонение, в котором и заключен источник расстройства. По тем или иным причинам заболевание вспыхнуло именно теперь; однако легко могло случиться так, что оно развилось бы в любое другое время.

Возможно, нам пришлось бы капитулировать перед этими аргументами, если бы на помощь не подоспел наш психологический анализ. При выполнении формальностей, требуемых при помещении больного в клинику, выяснилось, что много лет тому назад у пациентки был роман, который закончился тем, что любовник бросил ее с внебрачным ребенком на руках. Вполне респектабельная во всех других отношениях женщина была вынуждена скрывать „свой позор“, передав ребенка на воспитание в семью, живущую в сельской местности. Об этом никому не было известно. Когда женщина обручилась, то оказалась в затруднительном положении: как отнесется к этому ее жених? Сперва она отложила свадьбу, начиная все больше и больше беспокоиться, а затем в ее поведении появились странности. Для того, чтобы разобраться в них, мы должны проникнуть в психологию наивной души. Если перед нами встает необходимость раскрыть некую неприятную тайну любимому человеку, мы обычно пытаемся заблаговременно усилить его любовь к нам, дабы гарантировать его „забывчивость“. Мы прибегаем к лести или пытаемся продемонстрировать себя в лучшем свете, с целью повысить собственную значимость в глазах других. Наша пациентка украшала себя „великолепными перьями“, которые ее незатейливому вкусу представлялись достойными уважения. Ношение пенсне также прибавляет проявлений почтительности со стороны детей, и даже тех, кто старше. И кто не встречал людей, которые удаляют зубы из одного лишь тщеславия, только для того, чтобы носить зубные протезы?

После операции по удалению зубов большинство людей находятся в несколько нервозном состоянии, воспринимая все происходящее с ними острее, чем обычно. И как раз в этот период произошла катастрофа: у нее возникли опасения, что жених, узнав о ее прошлом, расторгнет помолвку. Это был первый приступ тревоги. Так как пациентка не допустила оплошности за эти годы, она и сейчас все еще надеялась сохранить свою тайну и перенесла угрызения совести на удаление зубов. При этом она следовала известной модели: ведь когда мы не можем признаться в большом грехе, то с чрезмерным усердием порицаем себя за малый.

Слабому и чувствительному разуму пациентки проблема казалась неразрешимой, и поэтому аффект становится непреодолимо сильным. Так выглядит душевная болезнь с психологической точки зрения. Ряд бессмысленных на первый взгляд событий, так называемых „нелепостей“, внезапно обретает смысл. В сумасшествии мы обнаруживаем систему, и больной становится нам более понятен. Перед нами человеческое существо, похожее на нас, озабоченное обычными человеческими проблемами, а не просто мыслящая машина с выключенной передачей. До сих пор мы думали, что кроме бессмыслицы, порожденной нарушениями в клетках его мозга, душевнобольной не может ничего раскрыть нам своими симптомами, но это была чисто теоретическая точка зрения, не имевшая ничего общего с реальностью. Когда мы проникаем в личные секреты наших пациентов, в помешательстве обнаруживается система, на которой оно базируется, и мы понимаем, что безумие — это просто необычная реакция на эмоциональные проблемы, не чуждые и нам самим» [763, с. 177–180].

Антагонистические противоречия в обществе — вот что порождает13 комплексы неудовлетворенных желаний, из которых прорастают неврозы, истерия и шизофрения. Откуда берутся социальные антагонизмы, мы знаем: они вырастают из отношений индивидуального и авторитарного управления, индивидуальной и авторитарной собственности. Следовательно, эти-то общественные отношения и порождают, в конечном счете, неврозы, истерию и шизофрению.

Мы привели лишь наиболее простые примеры из того ряда, что привел в своих работах Юнг. Как он блестяще показал, эти простые примеры являются чем-то вроде элементарных «клеточек» (или «первофеноменов», как сказал бы Гете [см. 119, с. 160]), лежащих в основе более сложных примеров; тем самым Юнг доказал14, сам того не осознавая, что шизофрения (так же, как неврозы и психозы) действительно обусловливается, порождается и определяется отношениями авторитарного и индивидуального управления, авторитарной и индивидуальной собственности.

Но, к сожалению, Юнг сам не понял, что же именно он в действительности доказал — не понял потому, что был идеалистом. Подвергая вульгарный, биологизаторский материализм в психологии сокрушительной критике, неоспоримо доказывая при этом, что большинство случаев психических расстройств (которое как раз и составляют неврозы, истерия, шизофрения; сюда можно добавить еще и часть случаев заболевания различными реактивными психозами) никак не объяснить органическими расстройствами (напротив, скорее ряд органических расстройств, наблюдающихся у невротиков, истериков, прочих психопатов и у шизофреников, могут быть убедительно объяснены как последствия психических расстройств), Юнг делал из этого тот вывод, что сфера психического есть самостоятельная реальность, душа, сама являющаяся первопричиной своих трансформаций. Такой структурный уровень материи и ее особую разновидность, как общественные отношения, Юнг просто не замечал — и потому из своих глубоко верных научных исследований делал убогие, поверхностные, реакционные философские выводы, превратив свою психологию, говоря словами Маркузе, «в обскурантистскую псевдо-мифологию» [410, с. 251]. Говоря о «человеческих эмоциональных проблемах», Юнг не замечал, что это социальные проблемы, в основе которых лежат социальные противоречия15.

Те «человеческие проблемы», которые делают людей невротиками и шизофрениками, присущи именно классовому обществу — а вот в первобытном обществе их и быть не могло. Например, из двух процитированных нами примеров из статьи Юнга видно, что если бы обе женщины, фигурирующие в них, жили не в цивилизованном обществе с его ячеечной семьей, а в первобытном племени — не стали бы они шизофреничками. Вам это не кажется очевидным, уважаемые читатели? — Что ж, давайте вернемся к этим примерам и проанализируем их подробнее.

32-летняя кухарка испугалась, что жених бросит ее, узнав, что у нее есть незаконный сын. Очевидно, что сильнейшая тревожность, входящая в ее комплекс, порождена такими семейными отношениями, при которых общество разделено на множество «ячеечных» семей, причем семей в высокой степени патриархальных. Внутри таких семей не только доминируют отношения авторитарной собственности взрослых на детей и авторитарного управления детьми со стороны взрослых, но и очень заметно выражены отношения авторитарной собственности мужей на жен и авторитарного управления женами со стороны мужей; муж и жена еще далеко не стали такими стопроцентно равноправными партнерами в брачной сделке, каковыми они уже являются сегодня в очень многих (хотя и не во всех: юридическое равенство супругов еще не уничтожает реального, существующего независимо от буквы закона патриархата во многих семьях) семьях в тех современных государствах, где муж и жена формально равны перед законом. Между семьями, разумеется, преобладают отношения индивидуальной собственности на детей и жен и индивидуального управления ими… При таких семейных отношениях настоящая любовь — такое чувство, при котором интересы и стремления твоего любимого человека выступают для тебя как твои собственные интересы и стремления, а его/ее радость и горе есть непосредственно твои радость и горе (соответственно, когда жертвуешь жизнью ради так любимого тобой человека, то даже не воспринимаешь это как жертву — это тебе же самому в радость) — встречается крайне редко: и это понятно, потому что такая любовь предполагает и воспроизводит отношения равноправного сотрудничества, то есть отношения коллективной собственности любящих людей друг на друга и коллективного же управления действиями друг друга. Такая любовь была типична для первобытных соплеменников — причем не только для мужчин и женщин, но и для взрослых и детей (напомним, что чем более первобытно то или иное племя, тем меньше в нем доля авторитарных отношений между взрослыми и детьми, тем больше коллективистского равенства между ними. Первобытные отношения между взрослыми и детьми поразительны с точки зрения современного человека; когда читаешь сделанное Брониславом Малиновским16 описание отношений между взрослыми и детьми у тробрианцев, испытываешь сперва шок, а потом острую жалость — как обидно, что мы, гордые своей цивилизованностью нравственные уроды, потеряли все это…); для классового же общества типичны другие виды «любви», замешанные на коктейле из желания господствовать над «любимым» человеком и из стремления подчиняться ему же. В одних разновидностях цивилизованной «любви» преобладает воля к власти, в других — воля к подчинению; так, в половой любви одни «любящие» цивилизованные люди в большей мере представляют собою Отелло (причем отнюдь не только мужчины, но зачастую и женщины тоже), другие — Дездемону (опять-таки не только женщины, но зачастую и мужчины тоже). В случаях, приведенных Юнгом и процитированных нами, обе женщины скорее представляли собой дездемон: у обеих воля к подчинению явно преобладала в тех комплексах, которые свели их с ума17. Действительно, если бы в их чувстве преобладала воля к власти, то они либо нашли бы в себе силы не ощутить себя заброшенной, никому не нужной вещью — и не свихнулись бы; либо свихнулись бы, но не так — их помешательство было бы яростным, а не тоскливо-депрессивным, и кухарка винила бы во всяких бредовых «грехах» не саму себя, а своего жениха.

А вот если бы эти бедные женщины любили своих возлюбленных настоящей любовью равной к равному — то это означало бы, что они настолько спокойны, что им настолько чужда тревожность, основанная на скрытых от самой себя недоверии и враждебности к своему любимому, что печаль из-за разлуки с любимым (как бы она ни была искренна, глубока и сильна) не превратилась бы у одной из них в комплекс, заточивший ее до конца жизни в клинику Бургхёльцли (не говоря уже о другой, о кухарке, сошедшей с ума без всякой реальной причины, от одного только страха перед возможностью разрыва отношений — она-то уж точно не сошла бы с ума, если бы любовь между ней и ее женихом была настоящей). Но настоящая любовь может процветать лишь в коллективистском, бесклассовом обществе — в цивилизованном же обществе она возможна лишь вопреки преобладающим отношениям собственности и управления, как редкое исключение, как гость из иного мира18.

С другой стороны, в коллективистском мире просто неоткуда взяться враждебности со-общинников по отношению друг к другу, характерной для цивилизованных людей тревожности, стремлению дистанцироваться от со-общинников, воле к власти, воле к подчинению и воле к бунту. У членов коллективистского общества неоткуда взяться тем четырем влечениям, которые непримиримо противоречат потребности в общении с другими людьми в душе каждого цивилизованного человека, каждой индивидуальной личности. Следовательно, в коллективистском обществе тем меньше предпосылок для «любви» Отелло19 и «любви» Дездемоны, чем меньше в нем остатков отношений индивидуального и авторитарного управления, индивидуальной и авторитарной собственности — и, таким образом, мы приходим к выводу, что даже при неполном коллективизме невротиков, истериков, психопатов и шизофреников должно быть многократно меньше, чем в классовом обществе.

И этот вывод подтверждается практически: в первобытном обществе психически нездоровых людей действительно было многократно меньше, чем в цивилизованном.

Как мы уже отметили в третьей главе, даже на довольно поздних стадиях перехода от первобытного общества к классовому люди еще сохраняют те психологические качества, которые сформировались у них еще тогда, когда каждая община была единой коллективной личностью. Это уравновешенные, спокойные, добродушные (если, конечно, у них нет веского повода для гнева), доброжелательные (по отношению к тем, кого они признали своими) люди. Таковы тробрианцы, описанные Брониславом Малиновским (это описание затем проанализировал и процитировал Вильгельм Райх в книге «Вторжение принудительной сексуальной морали», в главе с красноречивым названием «Нет неврозов — нет извращений» [861, p. 28–37]), зуни и горные арапеши, описанные Маргарет Мид и Рут Бенедикт, и др. Бенедикт, Малиновский и Мид изучали эти племена по многу лет, в течение этих лет водили очень близкое знакомство с множеством людей из этих племен (а с некоторыми из них — максимально близкое: например, Малиновский описывал и анализировал свои сексуальные отношения с тробрианками) — так что свидетельства этих этнографов бесспорно имеют силу веского доказательства: так вот, согласно этим свидетельствам, в данных племенах практически нет истериков, неврастеников, людей, страдающих навязчивыми идеями (хотя, разумеется, иногда встречаются кретины, идиоты, заики и гневливые люди). Отсюда мы вправе заключить, что в «классическом», вполне коллективистском первобытном племени их тем более не было.