Чтение онлайн

Но всякое ремесло было прихотью, которая занимала Лучку запоем, и во сколько он любил новую затею в продолжении нескольких недель, во столько же ненавидел ее после. Теперь, несмотря на безденежье, какие бы золотые горы ни предлагал кто Лучке, чтобы расписать ставни, он ответил бы одной бранью. К тому же, странное дело, он и не мог бы «живописать» теперь. Он бы не сумел, хотя бы и постарался, даже приблизительно, сработать так красками и мазком, как без труда и усилий потрафлялось тогда.

Однажды Лучка пропал из Астрахани. Его считали погубившим себя, утонувшим иль зарезанным в степи ногаями, киргизами. Но потом оказалось, что Лучка нанялся в ямщики около Красноярска к юртовским татарам, которые содержали ям или почтовое сообщение Астрахани с городами Волги и Украйны.

Затем Лучка объявился снова в Астрахани, рассказывал, как он возил проезжих, как загнал у юртовских татар до десятка коней, ибо ездил так же шибко, как звезда с неба падает. Татарские старшины его за это, конечно, прогнали.

В это же время бурей сорвало часть крыши с колокольни собора и покосило крест. Надо было поправить. Два месяца собирался митрополит Сампсон уничтожить соблазн для жителей, зрящих христианский и православный крест на боку.

От этого покосившегося креста породилась куча всяких пересудов, толков и слухов. Инородцы говорили, что конец московскому правлению над Астраханью, что калмыцкие ханы и ханши собирают войска, хотят объявить войну русскому царю, и так как он воюет со шведом за тридевять земель, то, конечно, вся прикаспийская округа сделается вновь Астраханским ханством.

Покосившийся крест, угрожавший падением, смущал и духовенство.

— Нехорошо, соблазнительно, колебанию умов способствует, — говорили и повторяли на разные лады разные батюшки, дьячки, до последнего астраханского звонаря.

А поправить дело было невозможно!

Гневался владыко Сампсон, рассылал сыщиков во все края, предлагал большие деньги всяким кровельщикам и другим лазунам. Некоторые приходили, оглядывали, другие пробовали лезть на остроконечную колокольню, и все один за другим отказывались наотрез, говоря, что всякому своя голова дороже денег.

— Слабодушные люди, — гневался митрополит, — ведь кто-нибудь да строил колокольню, кто-нибудь да лазил и ставил крест!

В Астрахани находился в это время москвич, присланный из Троицкой лавры, игумен Георгий Дашков. Он строил в Астрахани монастырь, новую обитель, которая долженствовала получить тоже наименование Троицкой.

Дашков был чрезвычайно умный человек, уже пожилой, но юный лицом, характером и разумом. За короткий промежуток времени, что жил в Астрахани монах Троицкой лавры, он стал уже известен всем обывателям. Все любили и уважали его. Он уже имел влияние на самого митрополита Сампсона и на самого воеводу Ржевского и даже на чиновных инородцев-мурз, заведывавших каравансераями в качестве блюстителей порядков и правил, установленных при обмене товаров. Даже эти хивинцы, персиды или сомнительные азиатские выходцы, обозначаемые общим именем индийцев, все равно с уважением и доверием относились к гостю московскому, т. е. к Дашкову.

Астраханцы, любители присочинить, уже пустили слух, что быть Дашкову скоро митрополитом на место Сампсона.

Вот этот-то именно строитель Троицкого монастыря, как человек деятельный, вмешивавшийся во всякое дело ради совета и помощи, иногда в дело, совершенно до него не касавшееся, вмешался и в дело о покосившемся кресте.

Соблазн, действительно, благодаря суеверию, был велик.

— Здесь не на Москве, — говорил Дашков митрополиту, — покосись крест на Иване Великом или на Успенском соборе, никто на это и внимания не обратит. Дело простое, христианскому вероучению не попрек, не знамение какое Божье или чудо предупредительное для грешных людей, чтобы опамятовались и покаялись. И на Москве народ умница, это сейчас поймет. Здесь татарва густа, здесь, гляди, и не Русь. Здесь такое простое учинение стихий природы с крестом соборным может привести умы в опасное смятение.

И Георгий Дашков, уже знавший все напрасные хлопоты митрополита о том, чтобы найти кровельщиков или какого искусника, предложил простое, и потому умное дело: объявить через всех священников в храмах и через воеводских приказных людей на всех базарах, по всем слободам, что управление митрополичьего двора вызывает охотников исправить крест и кровлю, заранее объявляя, что отважный искусник, который поставит крест на место, получит сто рублей.

— Сто рублей! — ахнул владыко, но, однако, тотчас же согласился.

И в три дня вся Астрахань уже знала и толковала об объявлении митрополита.

— Сто рублей! — ахнула тоже вся Астрахань.

— Сто рублей! — ахнул даже воевода Ржевский.

Действительно, сто рублей по времени были деньги не большия, а огромные, — маленькое состояние.

— Сто рублей! — думало днем, а то и ночью, в бессонницу, много голов отважных, много молодцов-астраханцев, ища в себе или уже чуя в себе достаточно удали, чтобы отважиться на это похвальное, богоугодное, всем людям видимое, да к тому же и выгодное дело.

— Сто рублей! — подумал про себя, покачивая головой, и тот молодец, который всегда брался за все и все исполнял толково и лихо, буян Лучка Партанов. Разумеется, молодец продумал недолго, отправился и объявил митрополиту, что берется поставить крест на место, а вместе с тем и исправить кровлю на колокольне, так как он когда-то и этим мастерством занимался.

Лучка только поставил условием, чтобы, помимо награды в сто рублей, ему отпустили необходимый материал для устройства затейливого пути от колоколов до креста, на протяжении двух с половиной сажен.

— Путь недальный, — сказал он митрополиту, усмехаясь, — от колоколов до креста-то сажени три, и тех нет. Путь идет снизу вверх, но коли оттуда продолжится нечаянно сверху да вниз, так и ста рублей не придется получить. Разве контора духовная передаст деньги в собор, на помин души.

Митрополит, конечно, на все согласился, но послал отважного молодца к Дашкову посоветоваться с ним.

И два даровитых человека, Дашков и Партанов, придумали вместе такой способ влезть и исправить крест, что если и нужна была большая отвага, то не было особенной опасности. В крайнем случае, Лучка, свернувшись на высоте нескольких сажен над землей, должен был повиснуть на воздухе и висеть, пока не стащат его снова к колоколам.

Разумеется, вся Астрахань собралась смотреть, как отважный молодец лазил в кресту, как там стряпал и хлопотал. Когда крест качнулся, выпрямился и стал на место, гул народный огласил всю площадь и все слободы. В этот день вся Астрахань узнала, кто таков Лукьян Партанов и каков он собой лицом. Если бы теперь кто отозвался, что ему неведомо, кто таков Лучка, то прямо бы попал в дураки и олухи.

— Только в русском народе выискиваются такие молодцы, — рассудил Георгий Дашков и… ошибся.

За несколько лет перед тем, в Астрахани жил аманат, или заложник, от киргиз-кайсацкого хана в обеспечение штрафного платежа за разгром в степи русского каравана. Киргисский аманат, по имени Дондук-Такий, прожил долго в Астрахани. Хотя он был из ханского или княжеского рода, но у отца его было очень много сыновей, а денег мало, и потому на родине все собирались выкупать заложника.

Впрочем, в Астрахани живало всегда из года в год по нескольку аманатов от разных инородцев. Их не обижали, обращались хорошо, и им полагалось содержание и жалование из воеводского правления. Некоторые имели право на казенный счет держать при себе прислугу, иногда многочисленную, чуть не свиту.

Аманатов отпускали домой только после аккуратной и полной уплаты «винных» или штрафных денег, что случалось обыкновенно через два, три года после залога молодца. Иногда допускался вымен аманата, но не иначе, как с условием, чтобы новый, вновь присланный взамен молодец был не «худороднее» и не «подлее» первого, дабы от обмена не произошло ущерба государственным интересам.