Чтение онлайн

— Зачем? Не наше дело, мы не правители, — сухо произнес Носов. — Что мне, когда народ болтает. Да и как пойду я противу слуха какого, когда я не знаю — кривду аль правду разносят.

— Что ты, что ты! Какую правду. Умный человек сейчас отличит правду от пустоты. Ну, вот теперь этот самый дележ всего царства российского иль дележ года. Нешто смекалка твоя тут не причем? Нешто ты можешь поверить эдакой глупости?

— Что ж?! — странно выговорил Носов.

— Ведь ты понимаешь, что это выдумка дурацкая, не может сего быть. Следовательно, ты прямо можешь такому слуху перечить и малоумных людей на истинный путь направить.

— Нет, Тимофей Иванович, это дело не наше, да и дело мудреное. Позволь тебе правду сказать, как я понимаю, по чистой совести, без какого умысла.

— Говори, не в первый раз. Я тебя слушать люблю.

— Вспомни, Тимофей Иванович, — не далекое то былье, — ходил по Астрахани, да и по всему краю, да и по всей российской земле, слух диковинный, которому никто не верил. И ты, воевода, смеялся и не верил, а всех поверивших дураками обзывал. Слух был о том, что Москва будет стоять пустая, якобы какой другой город. А столицей ей не бывать, столицу царь будет новую строить в чухонской земле. В православной-то, вишь, мало места. Был ли такой слух?

— Был, — удивленно произнес Ржевский.

— Глупство ль оказалось?! Другой носился в Астрахани слух, что всех бояр, сановитых людей царь обреет и разденет. И верить никто не хотел. А вышло что?! Не оделся он сам и не одел всех своих приближенных бояр и князей да и столичное именитое купечество в иноземные кафтаны? Разве не обритые все ходят они там теперь?

— Да ведь говорили то, Грох, не так. Сказывали, что царь разденет всех и заставит нагишом ходить, а что брить будут и бороду, и голову, как крымцы.

— Верно, Тимофей Иванович. Но народ не может тебе новую какую затею цареву точно пересказать так, как царь ее замыслил. Народ свое добавит. Приведу тебе пример: когда человек ночью испугается чего, малой собаченки, что ли, какой, то она ему с перепугу двухсаженной покажется. У страха глаза велики, — пословица говорится. Собирался царь у всех бороды сбрить и всем немецкий кафтан надеть, а народ, вестимо, стал говорить, что все нагишом по улице пойдут с бритой головой. Так и теперь скажу. Ты называешь слух о дележе государства на четыре части дурацким слухом. А гляди, Тимофей Иванович, не окончилось бы дело это правдой какой: не на четыре, так на две поделят.

— Полно брехать, Грох, враки какие. А еще умницей в городе почитаешься. Ты и двадцати четырем месяцам этак поверишь!

— Спорить не стану, Тимофей Иванович, и дележу года на 24 месяца тоже поверю, когда всего-то пять лет тому, новый год переставили с осени к крещенским морозам. Шутка ли! А ты, вот, вызываешь против какой-нибудь народной молвы орудовать, когда эдакие слухи диковинные, совсем негодные, в конце концов потрафлялись правдой.

— Да не его это дело, подлого народа, в государские мероприятия рыло совать! — воскликнул Ржевский, оборачивая вопрос.

— Не его, вестимо, дело! — ухмыльнулся Носов. — Подлый народ уши вострит на такие слухи и дела потому, что жить ему мудренее… Это ты и сам, хоть и воевода, а признаешь. Наше время стало мудреное время. А здесь в Астрахани еще мудренее стало жить, чем где-либо на Руси. Вот что я тебе скажу.

— Почему же так! Законы и на Москве, и в Астрахани — те же.

— А потому, что мы больно далеко от царя да от Москвы. Мы вот, гляди, окружены татарином, кругом нас только и есть что мухамедовой веры инородцы. Нам до персидов или до турки рукой подать. Коли жалобу какую приносить, так персид, или крымец, или турка скорее своему шаху или султану жалобу подаст и дело свое справит, чем мы, православные, свое на Москве. Мы, русские люди, христиане, здесь будто на чужой стороне, а не у себя. Да и много ль нас здесь истинных христиан? Тьма тьмущая здесь таких перекрестей православных, которые ходят для одной видимости в храмы Божьи и крестят будто детей по-нашему, а гляди там у себя, в домах, втайне все чуть ли не на прежний лад, по своей вере мухамедовой разные обряды справляют. Которая нас, россиян, малость есть, и та басурманится от татарина. Спасибо еще, что смертная казнь полагается всякому инородцу мухамедова закона за совращение православного в его веру. А то бы, прямо тебе говорю, Тимофей Иванович, за полста лет ни одного истинно православного человека тут в Астрахани не оставалось бы.

Носов замолчал и стоял. Воевода о чем-то раздумывал.

— Да, дела, дела, — вздохнул Ржевский, но вздохнул и выговорил эти слова добродушно и почти безучастно, как бы говоря: ну, вот побеседовали, поболтали языком, и довольно.

Воевода отпустил посадского человека, снова обещавшись заняться его делом. Затем он позвал к себе старика поддьяка, по имени Копылова, и спросил:

— Народу много?

— Много, Тимофей Иванович, я вот сейчас расспрошу, и кто с пустяками, разгоню. Некогда мне было, писал. Надо тебе доложить в вечеру дела красноярския.

— Ну, начинай, чисти народ… да скорее…

Поддьяк вышел.

Ржевский остался в своем кресле раздумывать об удачливом дне, т. е. о выводке чапурят красных, и, внутренно улыбнувшись несколько раз, тотчас же стал дремать. Скоро ли вернулся Копылов или нет, Ржевский даже не знал, когда открыл глаза и увидал перед собой старика поддьячего.

— Много народу осталось, Тимофей Иванович. Этим действительно нужда до тебя. Выйди.

Воевода, крехтя, с трудом поднялся с своего кресла и пошел тяжелой походкой тучного человека.

Вся разношерстная толпа в прихожей стихла сразу при появлении воеводы и все поклонились в пояс.

Все почтительно поглядывали на властителя от усатого перса в остроконечной шапке бараньей до круглолицого, с крошечными щелками вместо глаз, бухарца в длинном халате, от старика грека-матроса или молодого стрельца до последней бабы-мещанки слободской, также пришедшей по своему делу.

— Ну, выкладай! — произнес Ржевский, обращаясь к ближайшему.

Начался допрос. Каждый рассказал свое дело по заранее известному приказанию говорить как можно короче. К этому Ржевский уже приучил всех астраханцев и приучил довольно просто. Когда кто начинал рассказывать и болтать при объяснении своего дела, воевода вместо всякого суда и ответа обыкновенно приказывал тотчас же гнать вон в шею. И в какой-нибудь год воевода так обучил обывателей своего округа, что всякий, даже глупый, умел вкратце изложить свою жалобу или свою нужду, а при полной неспособности на это брал себе в ходатаи какого-нибудь приказного. А этот народ уже, конечно, лихо наловчился в нескольких словах выеснять самую суть, чтобы тотчас же получить и решение.

— Чем скорее объяснишь все, тем скорее и я решу! — обещался Ржевский.

Не прошло теперь получасу, как перед толстым воеводой, который тяжело дышал, стоя на растопыренных ногах, перебывало человек более дюжины, и каждый успел сказать свое кратко, но толково.

Дело дошло до связанного молодца и перса в изорванной одежде. Оба придвинулись к воеводе, а два стрельца, арестовавших буяна, стали позади их.

— А? — протянул Ржевский, — опять ты!.. Ах ты, Лучка, Лучка! Что же это, братец ты мой! И не надоест это тебе! — благодушно произнес Ржевский, обращаясь к связанному по рукам молодцу.

— Ну, говори, — прибавил воевода, обращаясь к персу. Перс заболтал что-то языком, но, очевидно, по-своему, и, размахнув руками, сделал выразительный жест, говорящий, что он сам объяснить своего дела не может. Стрельцы, свидетели всего происшествия, должны были заменить его.

Связанный по рукам молодец разинул было рот и хотел объясняться.

— Молчи, щенок, — произнес также добродушно воевода. — Знаю я, как ты распишешь. Коротко, красно, толково, вразумительно и пречудесно. Да только все то будет одно вранье.