Чтение онлайн

— Помилуй меня, Тимофей Иванович, на сей нонешний раз. Вот тебе Христос и Божья Матерь, — начал связанный по рукам.

Но воевода поднял и поднес свой толстый кулак прямо к его лицу.

— Еще слово, убью, — произнес Ржевский.

Но воевода произнес это таким голосом да и кулак свой приставил к лицу связанного парня таким особенным добродушным образом, что и он сам, и буян, и стрельцы, и вся публика усмехнулась. Всякому было давно я хорошо известно, что где же это видано и слыхано, чтобы Тимофей Иванович кого нибудь не только убил, а пальцем тронул.

— Говори ты, — обратился воевода к старшему стрельцу.

Стрелец рассказал тоже коротко и дельно все, т. е. отчаянное побоище на базаре из-за самой пустой причины. Дело было такое, которое арестованный, по имени Лукьян Партанов, делывал почти по два раза в неделю.

Партанов был настолько известен всему городу своим буйством и всякого рода шалостями, что когда виновник какого-нибудь буянства не был разыскан, то прямо брались за Лукьяна или, как звали его, за Лучку Партанова, в убеждении, что он, конечно, неизвестный затейник всего. Партанова брали, засаживали в холодную, пороли розгами, иногда очень сильно. Он, случалось, хворал, но отлеживался и, снова выпущенный на волю, производил новое буянство. Одно было удивительно, что Лучка никогда не попадался в воровстве или убийстве. Но нашуметь, набуянить, своим буянством или простой шалостью хоть даже разорить человека, или же иной раз исколотить до смерти в драке — на это Лучка был мастер.

Выслушав рассказ о новом буянстве Лучки, хорошо знакомом воеводе, Ржевский задумался и довольно долго молчал. Это было так не обычно, что виновный немножко пригорюнился. Ему стало страшно, ибо никогда такового не случалось. Бывало решение всегда одно.

«Бери, веди в холодную».

Или другое решение:

«Дать ему четвертку розог!»

Ни холодной, ни розог Лучка не боялся, дело было самое обыкновенное, привычное, а теперь, очевидно, воевода что-то надумать хочет.

Помолчав несколько мгновений, Ржевский поднял голову, еле-еле медленно развел руками и произнес:

— Ну, Лучка, что же, братец ты мой! Ведь я тебя из города выгоню.

Партанов тотчас же кинулся в ноги.

— Ни же-ни, и не проси. Этим, братец ты мой, меня не возьмешь, — заговорил воевода. — Если вашего брата, всякого, кто валяется в ногах, прощать, то это всю свою жизнь в одних прощеньях проведешь. А ты вот что, Лучка, — и воевода нагнулся немного над стоящим на коленях молодцем, — ты слушай. Сегодня тебя засадят в холодную, просидишь ты там у меня, покуда не выпущу, долго, да кроме того, велю я тебе дать две четверти розог. Не стоит его одежда персидская этой полсотни, да делать нечего. Тебя надо пробрать. Будь у тебя деньги ему заплатить, я бы сей приговор с тебя снял.

— Есть, Тимофей Иванович, есть! 65 алтын есть, все отдам.

— Мало, братец ты мой!

— Ну, вот как, Тимофей Иванович, будь отец родной. Четверку розог и 65 алтын перейду.

— Ладно, — согласился воевода, — изволь. Развязать его.

Малого развязали, и он, довольно бойко поглядывая, слазил в карман, достал целую кучку медных и серебряных денег и передал персу.

Перс, по-видимому, остался доволен, а сам Лучка тоже был доволен, так как четвертка, пропорция в двадцать пять розог, была для него вещь знакомая и простая, а полсотни зараз несколько смущали. По его расчету, за эти лишние розги 65 алтын, доставшихся ему, вдобавок, даром, заплатить было можно. Отпуская Лучку, воевода, все-таки, прибавил и пригрозил вновь:

— Если ты еще три раза у меня в чем попадешься, помни, я тебя из Астрахани выгоню. Живи, где хочешь, по разным приписным городам. Надоел ты мне.

Затем еще с полчаса продолжался допрос, и в числе прочих придвинулся к воеводе и вновь прибывший в город молодец.

— А, здорово, — узнал его воевода. — С Москвы?

— Точно так-с, ваше высокорождение. Ездил по вашему приказанию исправлять себе письменность, — отвечал Барчуков бойко и весело.

— Исправил?

— Точно так-с. Вот она.

Барчуков слазил в карман и подал бумагу.

Воевода прочел вслух. В виде значилось, что предъявитель сего, московский уроженец, стрелецкий сын Степан Барчуков, 24 лет, отправляется в Астрахань.

— Ну, вот это дело. А то как же можно жить с подложным видом! За это, братец ты мой, вашего брата не то что выпороть, а и в острог засаживать полагается. А захочу, так и казнить смертью могу. А вот теперь живи себе. Ну, что, как на Москве?

— Ничего, — выговорил Барчуков.

— В Кремле был?

— Как же-с, был, — промычал молодой малый.

— Скажи, братец ты мой, Ивана Великого поправили, аль нет еще?

Барчуков хотел что-то сказать, но замялся и видимо смутился.

— Не понимаешь? Я спрашиваю тебя — колокольню Ивана Великого поправили, аль нет? Видел, был ты в Кремле? Ивана Великого видел? — добивался воевода вразумительно.

— Видел, — произнес Барчуков довольно бойко, так как действительно, в бытность свою в Москве, он видал колокольню сотни разов.

— Ну, вот я и спрашиваю — поправили, али в том же еще виде? Ведь его, сказывали, еще постом покосило на сторону: падать, вишь, задумал. Ну, теперь-то как? Прямо таки стоит или все еще на боку?

Яркий румянец заиграл на лице Барчукова. Чистосердечный и прямой малый сильно смутился. Другой давно бухнул бы что-нибудь в ответ, сообразив, что «пойди, мол, справляйся в Москве, как там — на боку или нет». Но Барчуков был слишком прямодушен, чтобы соврать хоть в пустом случае.

— Вот оказия, — подумал он и, наконец, чрез силу пробурчал кое-как шевеля языком: — Прямо, то есть как быть следует.

— Стало быть, поправили, поставили на место? — произнес воевода.

— Так точно, стало быть, на месте, как следует.

— Ну, вот и слава Богу. А признаться, мне частенько оно приходило на ум. Обида какая! Эдакий, значит, монамент древний и священный, и вдруг это на боку. Совсем нехорошо.

Воевода говорил о случае всем известном.

Весть о том, что Иван Великий покосился на сторону вследствие того, что царь будто хочет всю православную землю полатынить и в немецкую веру обратить, упорно держалась в Астрахани, как и на многих окраинах. Но в данном случае воевода и не догадывался, что он, укорявший астраханцев за веру во всякие дурацкие слухи и убеждавший Носова воевать с этими слухами, на этот раз по поводу самого нелепого слуха о покосившемся Иване Великом — сам попался в просак.

Когда Барчуков вышел из воеводского правления, то встретил на улице тех же двух стрельцов с Лучкой впереди. Малого уже высекли и вели в холодную.

Барчуков знал Партанова в лицо, видал не раз его буйства в городе, но с ним лично ему никогда не приходилось сталкиваться и говорить. На этот раз Партанов, знавший Барчукова и в лицо, и по имени, вдруг остановился, обернулся к нему и произнес веселым, но и дерским голосом:

— Барчуков, слышь-ко, парень, что я скажу, удивлю я тебя. Просьба к тебе будет. Уважишь — ладно, не уважишь — наплевать. Уважишь, помни, и крепко помни, постоит за тебя при случае горой, как за брата родного, Лучка Партанов. Не уважишь просьбы, помни и крепко помни, в случае чего, себя не жалея, нагадит тебе в каком деле Лучка Партанов так, что небо с овчинку покажется. Слушай, парень, дай ты мне вот сейчас из руки в руку, вот на ладонь клади десять алтын.