Свадебный бунт
Шрифт:
На рассвете воевода объехал стены и весь вал, всюду были расставлены стрельцы-охотники и всякий вооруженный люд из православных и инородцев. Повсюду глядели, блестя на солнце и высовываясь на дымящееся пожарище, жерла пушек…
Вскоре Носов узнал, что сам фельдмаршал с войсками находится около Ивановского монастыря, а один полк еще с ночи был послан им тушить начавшийся, пожар и овладеть всеми запасами. Как же узнал Шереметев про эти запасы?
— Нашелся и у нас Иуда предатель! — злобно воскликнул Носов.
Когда солнце поднималось над краем степи, несколько сотен стрельцов-охотников вышли из кремля, построились и лихо двинулись на Ивановский монастырь с пушками и знаменами… Воевода не хотел ждать московцев к валу, а захотел осадить в монастыре самого фельдмаршала царского…
Но чрез два часа самодельная рать уже бежала назад в разброде, спасаясь за вал и преследуемая московскими полками…
На одного бунтовщика было десять, пятнадцать солдат… Их встретили по валу дружными залпами из пушек, ружей и пищалей. Но, все-таки, устоять было нельзя… Астраханцы покинули земляной город и заперлись, отстреливаясь, в кремле. Московцы, овладев валом, начали бомбардировку и тотчас построились, чтобы идти на приступ Каменного города.
— К полудню все покончим и всех голыми руками перехватаем! — хвастались московские военачальники.
Но в решительную минуту нежданно прискакал офицер от фельдмаршала и приказал бросить вал и отступить из-под огня.
Шереметев, как узнали начальники, получил в монастыре известие от какого-то перебежчика, что не зачем еще людей тратить, так как на другой день сами бунтовщики явятся с повинной сдавать город.
— Не очень-то похоже на сдачу! — говорили московцы, нехотя очищая занятый вал и унося с собой десятка с два убитых и с полсотни раненых товарищей.
Известие было, однако, верное. Важный человек дал знать фельдмаршалу, что он все ладит и ручается, что на утро отворит городские ворота царским войскам.
Этот важный человек был один молодец, который уже с неделю действовал в кремле, среди начальствующих самозванных властей. Пока воевода Носов не унывал и деятельно распоряжался своим небольшим гарнизоном, хватаясь, как утопающий, за всякую соломинку, — этот молодец тоже не дремал… Он не распоряжался орудиями или полками, не показывался на валах и на стенах кремлевских, но ловко, втихомолку, делал другое дело, свое, с одной лишь дюжиной верных и преданных ему молодцев, таких же шустрых, как и он сам…
XLI
Наступила ночь с 12-го на 13-ое марта. Осажденные чутко следили за неприятелем. Но в лагере и в монастыре и по всей речонке Кутумовой было тихо… Московцы будто ушли или вымерли, или спят крепким сном, отдыхая от своего дальнего в тысячу верст похода.
Яков Носов со своими главными сподвижниками и советниками просидел весь вечер в воеводском доме, рассуждая в кругу, что делать.
Нашлись охотники покаяться и принести фельдмаршалу повинную.
— Иди — кому охота… Скатертью дорога!.. — отозвался Носов. — А я не товарищ…
Около полуночи совещавшиеся, человек с двенадцать, разошлись из воеводского дома, а затем Носов узнал, что до сотни людей, в том числе пятидесятники и десятники его войска, только что вышли из кремля и пошли в лагерь с повинной…
У ворот была ругня и свалка, их не хотели было выпускать, но они пробились и даже краснобайством своим о жестоком ожидаемом на утро бое с полками увлекли еще немало народу за собой.
Носов, стрелец Быков, донец Зиновьев и посадский Колос, сильно смущенные, оставшись одни, уже стали толковать о том, что надо на утро при наступлении врага — искать смерти…
— Лучше убитому быть, чем живьем к ним в руки попасть? — говорил Носов.
— Меня убьют, — решил Быков, — потому что я шибко крошить их буду.
— Если и возьмут живьем, — сказал Зиновьев, — то ведь судить беспременно повезут в Москву. А путь далекий. Сто разов в дороге можно уйти при многолюдстве.
— Эх, не надо было зачинать! — уже в десятый раз отзывался наиболее смущенный Колос.
— Что зачинать? — воскликнул наконец Носов.
— Вестимо что! Бунтовать не надо было…
— О, дура! дура! — проворчал Носов и отвернулся.
Четыре приятеля и сподвижника, помолчав немного, решили, что пора, однако, и вздремнуть хоть малость.
— Утро вечера мудренее, — сказал Быков. — Может, завтра что надумаем.
— А может сторгуемся с ними, — прибавил Зиновьев.
— А может и приступа не будет, Обождут. Опять палить будут, — сказал Носов.
И все четверо разошлись по двум горницам, всякий в свой угол. Носов отправился в спальню, где была его жена и дети, поглядел на спящих сладко ребят и, вернувшись назад, лег просто на тюфяк, лежавший на полу…
Колос уже громко храпел в другом углу той же горницы.
В то же время, у Пречистенских и у Вознесенских ворот, между рядами вооруженных охотников и стрельцов, бродили разные молодцы, простые обыватели Каменного города и явно, громко усовещевали не губить себя, а идти, пока еще можно, просить прощенье.
— А то и того лучше! — говорили они. — Собраться вместе всем, кто не хочет сидеть да ждать утренней битвы и убийства или колодки, как заберут, живьем… Собраться да и отворить ворота!
Большинство добровольных защитников кремля прималкивали или вздыхали. Только немногие, казалось, хотели «стоять» и не верили в «отпускную» вин и грехов со стороны московцев.
Ночь была темная и тихая с легким морозцем. Только около часов двух ночи послышался сильный шум и гвалт голосов в воеводском доме… Кричали, ругались, будто даже дрались в самых горницах… Но шум скоро стих, и никто на него не обратил внимания.
При первых лучах зари у тех же Пречистенских ворот явился сотник Колос и объявил, что решено сдавать город фельдмаршалу.
— Кто порешил?
— Начальство… Владыко митрополит и все наши властные люди! — заявил Колос.
— А воевода?
— Какой? Воевода давно в гробу сгнил.
— Воевода! Носов! Яков Матвеевич!
— Такого, ребята, не было… Был один буян самозванный из посадских людей… — засмеялся Колос. — Но и его уже нема… Гроху сейчас голову сняли! А митрополит уже облачается, чтобы со всем духовенством выходить крестным ходом навстречу войскам царским. Понесут ключи городские да печать государскую, что отобрали у богоотступника Носова.