Чтение онлайн

И кончилось тем, что такие лица, как митрополит Самсон и игумен Дашков пошли поневоле за указанием к прежнему посадскому человеку и нашли в нем человека «неспроста», человека диковинного.

— И волк, и лиса, и змий, — отозвался об нем Дашков после первого свидания и беседы. — Да, вот какие оборотни диковинные бывают в посадских людях, — часто вздыхал он.

Прошло около месяца, и в Астрахани был все тот же порядок, та же тишина, каких не бывало и при Ржевском. Воевода Носов деятельно занимался «государским» делом, почти не ел и не спал, а все орудовал, и деятельность его уже перешла давно границы города. Имя его уже было известно за сотни верст от Астрахани, а его посланцы уже давно действовали в разных краях Астраханского округа.

Грамоты и воззвания его рассылались повсюду: на Дон, на Терек, на Яик, на Гребни, и всюду всех новая астраханская власть уговаривала подниматься против Москвы за истинную веру, за старое платье, за бороды и дедовы норовы и обычаи.

В некоторых воззваниях и грамотах, воевода Носов объявлял, что у них, в Астрахани, весь бунт и избиение властей и вся перемена правительственная произошла из-за того, что астраханцы не хотели отрекаться от истинного христианского Бога и кланяться «болванам». К терским стрельцам и гребенским казакам [4] были даже посланы наскоро состряпанные резные деревянные куклы с наклеенными волосами. Посланцы должны были показать этих «болванов» и говорить, что был указ из Москвы кланяться им, как Богу.

Через полтора, два месяца после переворота в Астрахани полымя бунта вспыхнуло во всем крае. Поднялись и терские стрельцы, и красноярские, и черноярские [5] , и гребенские казаки. Зашумели и Яик, и Дон. Черноярские стрельцы уже посадили головой волжского лихого разбойника, терские перебили всех своих начальников. Волнение разгоралось и расходилось, считая версты сотнями.

— Что Астрахань? — говорил Яков Носов. — Нешто одна Астрахань может что! Надо, чтобы весь край, а там и пол-России, а там и вся матушка святая Русь, чтобы все всполошилось и встало как един человек. Тогда уже «ему» Русской земли не полатынить и сатане не послужить!

Если весь край Астраханский взволновался и увлек своим примером казацкие пределы, где всегда все было готово подняться и бушевать, то и далее на север становилось неспокойно…

Но в других местах чередовались по обычаю смертоубийства властей, воевод и военачальников, грабежи и разгром храмов или богатых людей, пожары городов и посадов…

В одной Астрахани был диковинный бунт! Прозвали его «свадебный бунт», затем «бабий бунт», а там уж стали говорить, что это уж совсем не бунт, а просто «чудеса в решете». Да и как же не чудеса… Убили в первый день дюжину человек начальства да шесть человек караульных, разграбили с десяток домов в Белом городе да втрое того в Земляном… и все стало тихо… Да так и стоит тишина!

Сидят чинно и правдолюбиво самозванные власти. Воевода с приказными и дьяками из самодельных чинят суд и расправу по-божьему, взымают подати: таможенный, кабацкий и иные сборы, порядливо, без лихоимства и без утайки, да жалуют свое самодельное войско жалованьем, как положено. Торговля идет своим чередом и гости иноземные не боятся приходить и уходить караванами.

— Что там такое? В Астрахани-то? — Бунт иль нет? — спрашивают повсюду в соседях.

— Бунт. Вестимо. Только эдакий значит… бабий, что ль!.. Тихий! — отвечают побывавшие в городе.

— И не грабят, не смертоубийствуют?..

— Зачем? Малого ребенка никто не тронь. Строго!

— И порядок, стало, как быть следует?

— Тихо… Да и как, то ись, это тихо-то… Куда лучше, чем прежде, при московском воеводе.

— Кто же там набольший?

— Воевода… Носов, Яков Матвеевич… Душа человек. Ему хоть бы всей стороной править. Совладал бы. Дай ему ты Дон и Терек в придачу. Управит!

И говор о диковинном, тишайшем бунте и диковинном, правдолюбивом и мудром самозванце-воеводе далеко пробежал по Руси.

— Яков Носов! Кто ж не знает!

— Сказывают, этот Носов не из мужского пола. Оттого и тих.

— Женского пола?

— Нет. Зачем!..

— Как же так-то?

— А вот!.. Неведомо… Все премудрость Божья. Иль уж времена на Руси такие подходят — неподходящие! И не разгадать иного дела. Вот и царь ноне, вишь, «обменный», из немцев.

А царь при известии о бунте был в Митаве с войной шведской на плечах.

— Эх, кабы я там был!.. — вздохнул молодой царь и стал посылать гонцов за гонцами в Москву к боярам. «Полно, мол, сидеть-то». А в Москве бояре и думные люди сидели, сложа руки, и только рассуждали:

— Что поделаешь! Татарщина там. Только слава, что Россия… И бунт то потрафился какой-то свадебный!

Прошло лето. Наступила осень, тоже прошла. Начиналась уже зима. В Астрахани было все по прежнему тихо. Дела государские и дела торговые шли своим порядком. Все обстояло благополучно, хотя главная власть над всем краем была по-прежнему в руках самодельного воеводы и бунтаря Носова.

В начале зимы стал ходить слух, что в Астрахань прибудет гонец от царя, с увещательными грамотами отступиться от бунта. Носов и товарищи только посмеивались и говорили:

— Ладно. Поторгуемся! Только вряд ли сойдемся!

В самый новый год действительно явился в Астрахань гонец с небольшой свитой из московских поддьяков и стрельцов. Носов и его сподвижники не мало удивились, узнав, кто был этот гонец. Немало удивилась и вся Астрахань.

Впрочем, если посадский Носов был воеводой, а бунтарь стрелец Быков главным военачальником, а донской казак Зиновьев воеводским товарищем и разные другие темные люди стали «властными» людьми, то почему же бы и этому человеку за эти смутные времена не попасть в царские гонцы тоже из простых посадских людей.

Посол, прибывший из столицы государевым уполномоченным с грамотой и поручением утишить волнение, прекратить колебание умов, водворить порядок, убедить бунтовщиков просить прощения в своих винах и всем, кто смирится, объявить милость, был посадский Кисельников. Он имел от самого царя власть казнить и миловать!

Пока Носов правил краем, Кисельников, пробыв в Астрахани только один месяц, еще осенью уехал. Он задался мыслью дойти до самого царя, самому ему лично рассказать все и принести жалобу на смертоубийство своего зятя, погибшего при защите кремля от бунтовщиков.

Царь милостиво принял астраханца; подробно расспросив все, узнал так же хорошо, как если бы сам присутствовал при июльской смуте. И вот этот же самый посадский «законник» был послан царем обратно на родину с увещательным письмом.

Однако, чтобы посадскому добраться через Москву в Митаву, а из Курляндии приехать обратно в Астрахань, понадобилось четыре месяца. Около 1-го сентября, посадский двинулся с своей жалобой к царю и только к новому году вернулся уполномоченным обратно в Астрахань. Кисельников, разумеется, вернулся теперь другим человеком.