Чтение онлайн

– А вам не все равно?
– на этот раз голос Ники прозвучал тоскливо.

По-хорошему, мне именно что должно быть все равно! Если работника не устраивает его работа или начальник - это проблемы работника. Только относиться к Нике и ее чувствам равнодушно у меня уже не выйдет. Осталось понять, как с этим жить.

– Боюсь, Ника, мне и в самом деле не все равно. Я сожалею, что повел себя грубо там, у подъезда. Постараюсь впредь быть… сдержаннее.

Пальцы Вероники, как раз прижимавшие салфетку с перекисью к ссадине на моей ладони, дрогнули.

– Что такое? Почему ты вздрагиваешь?
– все-таки реакции этой девушки однажды сведут меня с ума. Теперь-то что не так?

– Все правильно, наверное, - домработница судорожно вздохнула, взяла сухую марлевую салфетку, промокнула с моей кожи остатки перекиси.
– Но я не привыкла, чтобы мужчины извинялись, тем более, такие…

– Как я? Большие начальники? Ника, кем был твой муж? Бандитом? Это он так запугал тебя?

Кажется, домработница собралась вскочить и сбежать, но я успел перехватить и удержать ее руку.

– Не беги. Хватит прятаться. На обоим будет проще, если я пойму, как с тобой разговаривать.

Не знаю, что повлияло - усталость Вероники или мягкость моего тона, но девчонка перестала вырываться, обмякла на стуле.

– Муж… не бандит. Сын бандита. Но свекор погиб давно. Свекровь растила сына одна лет с десяти. И сумела взять бизнес в свои руки. Она - очень властная женщина.

– А он? Твой муж?

– Бывший муж!
– подчеркнула Ника голосом.
– Муж ее слушается, хотя иногда капризничает и упирается.

– А к тебе он как относился?

Вероника снова напряглась, зажалась. Даже отвернулась и через силу ответила куда-то в сторону:

– Как к игрушке. Может даже любимой, но все равно… Захочу - поиграю, захочу - брошу или сломаю.

Уточнять, сломал ли - я не стал. И без того видно: если не сломил окончательно, то поранил сильно. И тогда становится понятным, откуда у Ники такие бурные реакции на некоторые моменты. Жаль ее. Красивая и явно неглупая. Мама Вика упоминала что-то об университете и красном дипломе. Только никакой диплом не защитит от людской жестокости. Мне ли не знать?

– Вероника, я - не твой муж. Мы, мужчины, все-таки разные, хотя сейчас, наверное, тебе в это трудно поверить.

Снова протяжный тоскливый вздох в ответ. Но хоть не пытается снова сбежать.

– Давайте на ладонь тоже ранозаживляющий спрей нанесу, - Ника убрала салфетку, склонилась к моей руке, рассматривая царапину.

С трудом удержался от того чтобы приласкать ее, погладить по щеке.

– Спрей - это хорошо.
– Что угодно, лишь бы не разрушить атмосферу доверия, которая снова возникла между нами.

И еще. На откровенность принято отвечать откровенностью. Будет честно, если я расскажу Нике кое-что о себе...

Как ни старалась, а скрыть от Скворцова свою выходку не смогла. И объяснять пришлось. Неловко было ужасно! Ладони потели. К щекам приливал жар - то ли от стыда, то ли от близости Эда. Мужественного, привлекательного и совсем не страшного.

Да, он совсем не такой, как мой бывший! Справедливее, рассудительнее. Сам себя сделал, не висит на родительской шее. И к своей матери относится с уважением.

Неожиданно Эдуард сам заговорил о Виктории:

– Знаешь, я только недавно узнал, что мама Вика мне не родная.

– Как - не родная?

– Обыкновенно.
– Эд болезненно усмехнулся.

Похоже, эта рана все еще на зажила. Да и заживет ли когда-нибудь?

– Расскажешь?
– мягко попросила я, отпуская залитую спреем мужскую ладонь.

– Если ты готова выслушать…

– Да.

Эдуард отложил пакет со льдом. Взъерошил пятерней коротко стриженые волосы.

– Когда у меня резко упало зрение, начали искать причины. По некоторым признакам мой врач, доктор Слепнев, заподозрил, что это наследственное. Взялся расспрашивать, встречались ли похожие случаи по отцовской и по материнской линии. Тут-то родители и признались…

– А ты знаешь, кто твоя настоящая мать?

– Она была студенткой из Канады. Училась в университете, где преподавал отец, по обмену. Ну и…

– Понятно. Молодой привлекательный преподаватель, раскрепощенная девушка из другого мира, где сексуальная революция прогремела намного раньше, чем у нас… - я покивала, давая понять, что не осуждаю отца Эда. Всякое в жизни бывает.

– Да. Она родила и оставила меня отцу. Сама жить у нас не пожелала, и отца к себе не позвала. Так что до трех с половиной лет отец растил меня один. Потом познакомился с Викторией. Забавно…

– Что?

– Я думал, что все дети зовут родителей по имени - как мы с братом: мама Вика, папа Ким. Оказалось, это не так. Просто вначале я называл Викторию тетей Викой. Потом переключился на слово «мама», но имя так и говорил - по привычке.

– Мне кажется, Виктория к тебе очень тепло относится!
– я видела, что Эду непросто говорить на эту тему, но не знала, чем его подбодрить.

– Ты права. Я никогда не чувствовал себя неродным. Мама Вика всегда наказывала нас с Тимом одинаково сурово, и хвалила - от всей души.

– Тебе повезло, что у тебя есть брат.
– Теперь грустно стало мне.

Жаль, что мама с папой не успели родить мне братика или сестренку. Отец слишком рано погиб.

– Мне невероятно повезло, и с родителями, и с братом, - согласился Эд.

– А ты не хочешь найти ту, биологическую мать?
– Ох! Ну куда я лезу? Зачем?

Но Скворцов отнесся к вопросу терпимо. Мотнул головой отрицательно, тут же сморщился, схватился за лоб. Похоже, от резкого движения закружилась ушибленная голова. Снова прижал к шишке лед.

Потом все же ответил:

– Не хочу. Хотя доктор Слепнев настаивает, что нам следовало бы узнать, есть ли случаи резкого падения зрения в ее семье. Если есть - это будет очень веским доводом в пользу диагноза, который он мне поставил.

И снова я не удержалась от вопроса:

– А ты не боишься, что твой ребенок, которого родит тебе суррогатная мать, унаследует твое… заболевание, и со временем тоже…

– Ослепнет?

– Ну… да…

Скворцов встал. Отыскал пакет собачьего корма, отмерил Найджелу вечернюю порцию. Потом отошел к окну. И уже оттуда заговорил: