Свет в христианском доме
Шрифт:
Время шло. Дети росли. После дождливого и холодного лета пришла осень. Стала болеть голова, и опять заболели глаза. Врач выписал капли и таблетки. Но принимать их не пришлось, потому что мы опять ожидали ребенка.
Хвалиться нечем. На этот раз мне тоже было нелегко согласиться с волей Божьей. Разумом все хорошо понимала, но смиряться было трудно. По человечески это казалось не под силу – всего через два с половиной года идти на третью операцию! И мне стало жалко себя. Почему у меня так? Неужели все это от Господа? Мрачные мысли терзали мою душу: «Ты не выживешь. На кого оставишь этих маленьких детей?»
В это время в какой-то книге я прочитала заметку одной миссионерки. Она писала примерно так: «В своей жизни я еще ни разу не благодарила Бога за шипы, а роза ведь без них не бывает. Каждый христианин, желающий получить саронскую розу, должен прикоснуться к шипам».
Значит, это были мои шипы! Мои, и я должна через них пройти, чего бы мне это ни стоило. И опять Господь не замедлил прийти на помощь. Он смог утешить меня Своим утешением. Ведь чем больше наша немощь, тем больше мы нуждаемся в Боге, дорожим Его вниманием, Его голгофской жертвой.
Подруга написала мне в пожелание слова гимна: «Не ужасайся, не страшись. Бог сохранит тебя...» В трудные минуты я пела этот гимн и утешалась моим любящим Господом.
Здоровье на этот раз резко ухудшилось, зрение опять начало падать. Посты, усиленные молитвы к Врачу всех врачей, искренние ходатайства друзей не прошли бесследно. Господь опять сделал чудо. Зрение перестало падать (я уже почти не видела на один глаз), но головная боль, высокое давление и судороги приносили страдания. Спать могла только полусидя из-за частых судорог.
Врач ничего утешительного не могла сказать, но, узнав, что у меня уже дважды было кесарево, возмутилась. Она каждый раз выговаривала мне так, что я без слез не уходила от нее. Уже к середине беременности она сказала:
– А вы знаете, что ребенок скорее всего будет урод, недоразвитый? У него увеличивается голова, а туловище не развивается!
«О ужас! – кричало у меня вес внутри.– Неужели ребенок будет урод? Господи, не допусти! Окажи Свою Божественную милость!»
Моя душа искала покой у груди Христа.
Муж, тоже немало переживая, утешал меля тем, что будет все не так, как врачи говорят, а как наш Господь усмотрит. Это было для меня веско, этим я и утешалась. Понимание мужа, его внимательность облегчали страдания. Я видела, что он переживает, но чем он мог помочь? И все же он старался это делать. Принесет, бывало, посреди зимы букет цветов и с любовью подарит. Ему тоже было нелегко – тяжелая работа на производстве, стройка дома. Спал мало, сильно уставал. Но он всегда старался уделить мне внимание, ободрить.
За ребенка мы переживали и много молились, Я чувствовала, что он развивается очень слабо. Судороги стали беспокоить меня все чаще, причиняя сильную боль.
Но во всех трудностях Господь не оставлял. Он даже дарил минуты отдыха и блаженства, после чего хотелось еще больше любить Его. Один раз, после очередного приступа, я горько плакала от бессилия: муж на работе, дети голодные, я не могла подать им обед. Дети тоже плакали, глядя на меня.
В это время пришел почтальон и принес письмо от одного старца-служителя. Для меня это было чудо Божьей милости. Слова утешения были бальзамом для моей истомленной души. Я снова плакала, но уже от сознания, что меня, такую слабую и никчемную, любит великий Бог! Мне казалось, что Сам Господь отвечает на мои вопросы. И сердце вновь загорелось желанием терпеть и переносить все, что предопределила Его Божественная воля.
По словам врачей – я играла с огнем. Со мной, а главное – с ребенком было очень плохо.
Разговоры в кабинете врача не проходили бесследно. В больнице я еще крепилась, как могла, а дома давала волю слезам. Я поверила, что в этот раз могу умереть, и каждый день пела полюбившиеся мне гимны – «Мой дом на небе, да облаками» и «Отчизна моя в небесах».
В этот раз уходила в больницу необычно. Позвонила друзьям, попросила, чтобы молились. Молились и в церкви. В квартире с помощью мамы, мужа и детей убралась. Каждому приготовила одежду и маме осторожно сказала: «Мама, я очень люблю голубой цвет... Если со мной что случится, то голубое...» Мы обе заплакали. Материнское сердце знало, как нелегко мне.
Перед выходом из дома муж прочел слова из книги Псалмов: «Благословен Господь всякий день. Бог возлагает на нас бремя, но Он же и спасает нас. Бог для нас - Бог во спасение; во власти Господа Вседержителя врата смерти» (Пс.67:20-21). Второй стих он прочитал дважды.
На улице: была весна во всей своей красе. Я ехала и думала: «Увижу ли еще такую весну? Может, это последняя в моей жизни?..»
В этот раз у нас не было ясности в отношении стерилизации, хотя мы знали, что этот вопрос непременно встанет. Как поступить? Я чувствовала какую-то раздвоенность. Согласиться – не было уверенности, что это хорошо и правильно. Не соглашаться?
Мы много молились об этом, но ответа так и не получили. Чуть ли не каждый день мы с мужем спрашивали друг друга: «Что будем делать?» Врач категорично заявила, что мне больше нельзя иметь детей.
В больнице отнеслись ко мне вежливо, со вниманием. Операцию назначили на утро. В палате профессор и еще несколько врачей поинтересовались моим самочувствием, спросили, с кем остались дети. Меня бросало то в жар, то в холод. Я ждала, что сейчас мне зададут вопрос, на который я не знаю ответа.
«Господи! Помоги мне!» – взывала я.
Профессор, напомнив, что мне нельзя больше рожать, подал мужу бумагу и сказал, что мы должны дать согласие на стерилизацию. А муж – то ли от волнения, то ли от растерянности – посмотрел на меня и говорит:
– Как она хочет, так пусть и будет.
– Нет, ты решай! – испуганно покачала я голорой.
И тогда он как-то тихо, но очень уверенно сказал профессору, что мы верим в Бога, верим, что жизнь детям дает Он, и не хотим вмешиваться в те вопросы, где хозяином должен оставаться Господь. Мы верим, что наша жизнь полностью в руке Божьей,
Естественно, профессор сильно и долго возмущался. По его словам, мы были первыми среди верующих, кто так упорен в своих понятиях. Многие, мол, соглашались на это даже после первой операции, не: говоря уже о второй.
Когда первый порыв его гнева утих, он вдруг мирно сказал:
– Если вы боитесь, что кто-то узнает, я даю вам слово, что это останется в тайне.
Меня сразу пронзила мысль: «Это же коварство…»
Затем профессор дал нам двадцать минут для окончательного решения и вместе с врачами вышел.