Чтение онлайн

Имей беглецы возможность выглянуть на волю, они, разумеется, заметили бы, что небо затянулось густыми тёмно-свинцовыми тучами. Но люди, ползущие в темноте, изредка пробиваемой лучом фонарика, не знали того, что происходит наверху. Потому половодье захватило их внезапно.

И без того глубокая Полтва начала быстро наполняться. Вода сразу залила боковые тротуары, стала прибывать, грозя достигнуть потолка основного канала.

Водоносы бросились к боковым коллекторам, полезли вверх по скобам. Лайванд не успел. Он оступился — и Полтва забрала его.

В это время застигнутые врасплох половодьем обитатели канала под костёлом Марии Снежной, спасаясь от прибывающей воды, стояли полусогнувшись уже на камнях, подпирали спинами мокрые своды трубы.

Как и всякая июньская гроза, и эта прошла быстро. Когда же вода спала и побитые, с ушибами, братья Оренбах вернулись, все узнали, как погиб инженер Лайванд.

Спустя несколько дней четверо мужчин снова поползли по направлению к гетто. Когда они выползали из канала, их застрелили гестаповцы.

Через два дня после гибели четырёх мужчин молодые девушки Рузя, Гета и Регина, а вместе с ними некий Лернер сказали, что не могут больше выдержать жизни в подземелье и хотят выйти наверх.

— Детей у нас нет и родных тоже. Беречь нам некого, — сказала Рузя Бойтель, — Быть может, нам повезёт — пробьёмся к партизанам, достанем оружие. Уж лучше мы в бою погибнем там, на солнце, чем сгниём здесь, в темноте.

Им дали продуктов, немного денет, и провожатый «Корсар» вывел всех четверых к устью Полтвы на Погулянку.

Кончался первый месяц подземной жизни одиннадцати беглецов. Может быть, и дальше оставались бы они в канале под костёлом, если бы в конце июня через люк, открывшийся внезапно метрах в двадцати от убежища, в канал не спустились контролёры городской канализации. Первый из них, спустившийся по скобам вниз, чиркнул зажигалкой. При её тусклом, неверном свете ревизор увидел подвешенные к своду канала ботинки и детскую рубашку. Эти признаки человеческой жизни в грязном подземелье ошеломили ревизора. Крикнув что-то своим спутникам, он поспешно полез вверх.

Одиннадцать беглецов слышали, как стукнула о гнездо люка решётка. К ним доносились встревоженные голоса ревизоров. Любую минуту они могли вернуться с карбидовыми лампами, с пистолетами, а быть может, и с гестаповцами.

Кригер хватает полуголых детей, мужчины помогают женщинам. У всех одно стремление — поскорее выбраться из этого разоблачённого убежища. Второпях все забывают в канале под костёлом вещи, которые с таким трудом им достались, вещи, цена которым равна под землёй золоту: примус, одеяла, чайник, продукты.

Первой пробирается в полутьме канала семья Кригеров. За ними ползут остальные. Они попадают в очень неудобную трубу с конусным дном. Ноги скользят, выворачиваются. Стенки трубы, соединяющиеся почти под острым углом, словно капкан, ловят каблуки туфель и ботинок. Жена Кригера падает, подбивает мужа, тяжестью своего тела придавив ему ноги.

Упавшие запрудили собою течение — вода подымается, заливая идущих позади. Дети кричат. Пепа Кригер плачет. В такие минуты любой ощущает уже холодное прикосновение смерти. И в это мгновение, словно по уговору, из темноты выплывает далёкий огонёк. Идущий время от времени очерчивает нимбы перед собой. Маленький Пава видит опознавательный сигнал Леопольда Буженяка и, забыв об осторожности, плачущим, звенящим голоском кричит:

— Польденька! Спасай!

Леопольд Буженяк слышит вопль мальчика, с которым он, человек, любящий детей, уже успел подружиться. Буженяк бросается на помощь. Он вытягивает из воды упавших и, пока суть да дело, прячет всех в заброшенной, но очень тесной трубе, едва достигающей полуметра ширины.

Целую ночь полуголые и босые, без тёплой одежды, беглецы ютились на сырых камнях. Тем временем Буженяк и Колендра, шныряя под городом по знакомым им каналам, подыскивали для своих подопечных новое, более надёжное убежище.

Тяжёлой, но безопасной дорогой Буженяк ведёт беглецов в старый каменный канал, расположенный под монастырём ордена Бернардинов. Не только женщины, но подчас и мужчины застревают в узких переходах, в изгибах коллекторов. Буженяк подползает к ним, протягивает сильную руку, тащит их на себя.

Старый каменный канал расположен буквой «Т» под главным входом в монастырь ордена Бернардинов. Несколько сот лет назад он служил не то погребом, не то тюрьмой. Его протяжённость восемнадцать метров, ширина восемьдесят пять сантиметров, высота один метр двадцать сантиметров.

Переправив сюда беглецов, Буженяк принёс им несколько мокрых досок. Доски настелили чуть повыше протекающей воды. Впервые за пять недель пребывания под землёй издёрганные, затравленные люди рухнули в мокрой одежде на доски и уснули в горизонтальном положении.

Буженяк притащил беглецам карбидовую лампу, потом примус и другие предметы домашнего обихода.

Отчаянным оказался он человеком. Надоело ему таскать в зубах мешочки и портфели с картошкой. Какому-то крестьянину пригородного села удаётся прорваться в город, благополучно миновав все кордоны гестаповцев. Леопольд Буженяк замечает в городе эту подводу, гружённую мешками с картофелем, и договаривается с крестьянином. Подвода заезжает во двор дома на Валовой. Обрадованный быстрой сделкой, крестьянин великодушно предлагает снести картофель наверх, хозяйке. «Сваливай на землю, — требует Буженяк, — пускай старая холера сама себе носит!» Куча картофеля и двести килограммов вырастает на дворе.

Не успела ещё пустая подвода завернуть в соседнюю улицу, как Леопольд Буженяк и Коваль, открыв люк канализации во дворе, сыпят лопатами вниз картошку. На балкон четвёртого этажа выходит любопытный обитатель дома в утреннем халате. Он всматривается в работу канализаторов и кричит им: «Вы ошалели, дураки? Зачем картошку, выбрасываете?» — «Не волнуйся, она гнилая и проросла вся. Не видишь разве?» — отвечает Буженяк.

И лишь когда убрана последняя картофелина, они захлопывают крышку люка, чтобы поскорее опуститься вниз, и задать работу подземным пленникам. Не менее двух десятков раз придётся теперь обернуться Кригеру и его товарищам, прежде чем вся картошка будет перенесена в канал под Бернардинским монастырём.

Ничто не пропало под землёй, напрасно, даже перегорелый карбид. Его насыпали в мешок и заткнули такой необычной пробкой люк, ведущий на волю. Когда люк закрыт, под землёй можно громко разговаривать и даже петь вполголоса. Беглецы вспоминают советские песни, слышанные ими за те двадцать два месяца, когда Львов был советским.

Взрослые и дети поют любимую «Катюшу», «Летят самолёты, сидят в них пилоты» и, разумеется, одну из самых любимых песен львовян, особенно привившуюся в городе, — «Песню про Москву». Узники, быть может, самой страшной тюрьмы на свете поют разными голосами тихо и взволнованно: «Москва моя, страна моя, ты самая любимая!» Песня трогает всех до слёз, потому что любое её слово переплетено с единственной надеждой на Москву. Откуда же больше ждать помощи? Родные, близкие, знакомые, те, что когда-то жили наверху, убиты.