Чтение онлайн

— «Катюши» запели!

До сих пор люди подземелья знали песенку про русскую девушку Катюшу. Сейчас, под гул канонады, Толя объясняет, что «катюши» — это особые миномёты, которых пуще всего на свете боятся враги. Где появляются «катюши» — так и знай: гитлеровцу капут.

Кипение уличных боёв во Львове длится несколько дней. Оккупанты яростно цепляются за любой дом, за всякую улицу. Район Нового Львова — маленькие домики, расположенные в садах на возвышенности за Стрыйским парком и близ шоссе, ведущего в город Стрый, захватывают сразу советские войска. Оттуда, с этих зелёных холмов, спускаются на улицы города первые советские разведчики, оттуда мчатся тяжёлые советские танки.

Первый из них, грохоча, влетает на Бернардинскую площадь и, скрипнув тормозами, останавливается где-то совсем близко над каналом. С другого конца города бьют тяжёлые немецкие орудия; засели в верхних этажах домов немецкие автоматчики, а танкисты, открыв люк машины, громко кричат:

— Эй, малый! Тащи покурить!

По-видимому, к танку подбегают мальчики, торгующие папиросами.

Сквозь решётку сточного люка в канал доносится:

— Какие же тебе деньги платить?

— Давайте злотые, можно марки, — отвечает юный продавец папирос.

— Таких не водится. Мы люди советские и деньги у нас советские. Держи!

Всё это явственно слышно людям подземелья.

— Над нами советский танк! Как бы вылезти туда, к хлопцам? — кричит Толя и безуспешно пытается протиснуться в узкий выводной люк.

Гул танкового мотора заглушает его слова. Танк, скрежеща гусеницами, мчится дальше, а через несколько минут Толя слышит немецкую речь, выкрики: «Шнель! Шнель!» и гулкие выстрелы противотанковой пушки.

Гитлеровцы выкатили её из соседней улицы на открытую позицию. Они пытаются обстрелять прорывающийся вперёд советский танк, но по нервным выкрикам офицера нельзя предположить, что это им удаётся.

…Гусеницы всё новых и новых советских танков скрежещут на улицах старинного Львова. Громыхание тяжёлых машин, выкрики сапёров, разминирующих переулки, бульвары, прерывистый лай сопровождающих их собак, уходящая к северу дробь автоматов и уханье пушек — все эти звуки, проникающие сюда, в тёмное и сырое подземелье, сливаются в радостный гимн освобождения. «Над нами советские танки!» повторяют люди на разные лады одну и ту же прекрасную фразу.

Уже в отрывистую деловую скороговорку военных вплетаются украинские голоса выходящих из домов местных жителей.

Кто-то с улицы отрывисто стучит ломом по решётке.

— Приехали! Выходите! доносится знакомый голос Коваля.

Как ждали все чудесной минуты, когда свой человек без всякого страха заговорит с ними открыто оттуда, с улицы. Но выйти самим оказывается не так-то просто.

Буженяк и Коваль спускаются на помощь. Они знают, что есть поблизости выход из канала — по более широкой сточной трубе, ведущей в соседний двор. Из этой трубы они и вытаскивают по очереди всех узников подземелья.

Первый раз за год женщины покидают канал под монастырём Бернардинов. Но даже и мужчины, ползавшие по нескольку раз в день за водой, теперь, почуяв такую близкую свободу, теряют последние силы. Они жмурятся от яркого солнечного света, чистый воздух пьянит их, кружит, голову. Толя, не сделав и двух шагов, усаживается на ступеньках каменной лестницы и тяжело дышит. Грязные, заросшие люди в лохмотьях, пропахшие запахом сточных вод, давно и навсегда уже вычеркнутые штадткомиссаром из списков жителей города, объявленного «юден райн» (очищенным от евреев), эти отверженные смертники лишь сейчас осознают и цену своего терпения, и великое счастье, которое принесла им Красная Армия.

Леопольд Буженяк осторожно подаёт наверх из люка Тину, а затем вслед за ней Паву. Мертвенная бледность на запавших щеках детей. Маленький Пава раскрытыми глазами смотрит на собравшихся во дворе людей. Он видит улыбающихся советских бойцов с автоматами на ремнях, стены пятиэтажного дома. Из разбитых окон в коридор двора выглядывают люди. Выше, в синем квадрате неба — ослепительно яркое солнце, лёгкие тучки проплывают мимо.

Веки мальчика судорожно смыкаются. Первая крупная слеза оставляет узенький след на грязном и бледном лице. Он всхлипывает и вдруг заливается неудержимым рёвом. Вырывается из рук Буженяка, поддерживающего его, и падает. Ноги не держат Паву. Он ползёт на карачках к открытому люку, и сквозь его рыдания вырывается отчаянный вопль:

— Я не хочу быть здесь. Я боюсь солнца! Я хочу в канал. Пусти меня под землю!

Разве забудутся когда-нибудь эти первые дни жизни освобождённого Львова? Первый самолёт из Москвы осторожно опускается на уцелевший краешек израненного воронками и нарочно перепаханного напоследок оккупантами аэродрома. Повсюду со столбов свисают рваные трамвайные провода. По ночам луна ярко сияет на битом стекле, засыпавшем тротуары, и кажется, что под высокими домами плывут быстрые, переливающиеся от лунного света, ручейки.

Всё так же прекрасен поднявшийся над городом Высокий Замок. На самой его макушке, как и в 1940 году, уже несут наблюдательную службу советские зенитчики. Гостиницы ещё без света, без воды, без окон. Ветер и дождь, луна и солнце беспрепятственно проникают в номера. На их подоконниках лежит густой слой фронтовой пыли, занесённой в город с украинских полей, с просёлочных дорог наступающими советскими войсками.

Днём грохот танков и грузовиков, пересекающих город и сплошным потоком бегущих дальше, на Краков, не так заметен. Он как бы растворяется в уличном шуме, в свете солнечного дня, когда люди словно наново узнают свой город. Но зато ночью, когда все прохожие после десяти исчезают с тротуаров, это лязганье гусениц танков врывается таким неумолимым скрежетаньем в тишину городских площадей, в разбитые окна гостиницы «Палас» на Бернардинской площади, что вся гостиница просыпается. Её постояльцы, соскочив с кроватей, подбегают к окнам, чтобы ещё раз увидеть незабываемое, величественное зрелище — проход советских танков по ночному Львову.

Тяжёлые танки, сделанные из уральской стали, грозные и послушные машины с лозунгом «За Родину» на боевых башнях идут на Запад, сотрясая громады старинных монастырей, выворачивая на перекрёстках булыжники, заложенные ещё во времена Богдана Хмельницкого, наводняя гулом подземные каналы и убежища, из которых вышли уже на волю чудом уцелевшие жертвы гитлеризма.

В эти самые дни маленький мальчик с мертвенно бледным лицом и неуклюжими движениями поправляющегося калеки, часто прихрамывая, выбегает из подворотни одного из домов, примыкающих к монастырю на площади Бернардинов. Мальчик бросается навстречу проходящим военным, молча хватает их за ноги, целует полы их выгорелых от солнца гимнастёрок, нежно гладит их шершавые руки. Удивлённые и растроганные лаской худенького, болезненного мальчугана, суровые с виду, загорелые люди, оставившие давно в далёкой Сибири, у Чёрного моря, на Волге и Днепре своих жён и таких же малышей, останавливаются, берут его на руки, гладят его по голове. Часто между ним и советскими бойцами, тоскующими о своей далёкой семье, завязывается трогательный и задушевный разговор.

Пава Кригер неизменно предлагает:

— Пойдём к нам. Будете у нас ночевать.

Выйдя из канала, пленники львовских подземелий заняли под жильё большую квартиру в соседнем доме. Тут при гитлеровцах помещалась транспортная контора. В пустующих комнатах немецкой конторы, по которым гуляют тёплые сквозняки, разместились на полу Кригеры, «Корсар» и другие обитатели канала под Бернардинами. В квартире шесть свободных комнат. Но их сказочные просторы очень пугают тех, кому ещё несколько дней назад приходилось ютиться в тесной вонючей дыре размером восемьдесят на сто двадцать сантиметров. И, следуя старой, уже впитавшейся в кровь привычке, люди тянутся друг к другу, они хотят быть вместе, только вместе.