Выходя из камня и сновауходя в него — кто они?Они идут, не двигаясь. Американцы,японцы окружают их, каждыйдень, сменяющейся толпой,голосами мира, в которомих нет, не может быть, щёлкомфотокамер. Кто они? Выходяиз камня, они идут, не двигаясь, другза другом, огибая угол, не глядяна наши джинсы. Немецкаяэкскурсоводша с рюкзаком и в очкахрассказывает шумно скучающимшкольникам о парфянах. Вот этот,бородатый и толстогубый, с младенцемв больших руках и вон тот,кудрявый, грустный — кто они? Палатинподнимает вдали свои пинии, синийдень стоит вокруг, удивляясьсебе и Риму. Уже никто, они простоесть, вот сейчас. Они уходят обратнов камень, как слова в молчанье, как этитуристы каждый в своюединственную, непонятную жизнь.25 августа 2004
Встреча
Целый день мы ходили по городу, просто так,продлевая волненье. «Я люблю это зверскоев человеке. Знаешь, быстро, в подъезде,с кем-нибудь». Или в парке, со мной. За деревьямибыла автострада, укрывавшая нас своим грохотом,было желтое пламя над кронами. Посрединочи я думал, что жизнь распадается на чужиекомнаты, годы, на страсть и на близостьстарости, на губы, груди и… что же? сновапроснувшись… подушки, простыни, волосы,на контуры комнат и чужие мечты, в которыхты теряешься, по которым блуждаешь, нащупываяугол шкафа, выключатель у дверив ванную, где над расческами, щетками,тенями для глаз, чернилами для ресниц,под звук воды, упадающей в раковину, так ясновидишь все это, время, уводящее тебя прочьот тебя же, усталость, недостижимостьсчастья. Из тусклого зеркала — мой отецпосмотрел в ту ночь на меня.1 сентября 2004
«Новый год в незнакомом городе…»
Новый год в незнакомом городе, хлоп ракет.И затем мы долго шли сквозь прозрачнуюночь, по улицам, повторявшим дома и крыши,повторявшим цветные лампочки, венки из еловых веток.Тебе столько-то лет, все это уже было, остатки снегатают на тротуарах, машины молчат, уткнувшисьдруг другу в затылок. Ты брошен на эти улицы,ты выброшен, выдан, отданэтим улицам, повторяющим крыши, окна,повторяющим лампочки. Новый год в незнакомомгороде, где-то, запах пороха, угольный блесклуж, картонные гильзы на опаленном снегу…7 января 2005
Сорок пять
1
«Зима затянулась, давно надоевший снег…»
Зима затянулась, давно надоевший снегмерцает под мерзлым небом, мерцающим, втайне, тоже.Март похож на январь в Европе, на март у гипербореев —с безмолвной стражей сугробов и скрежетом коньков на катке,где вечность назад я гнал по льду свою шайбу,с великолепным грохотом ударявшуюся в дощатую изгородь,и, прозрачными уже вечерами, далекие отсветы города,как отсветы будущего, о котором никто не думал,ложились на летящие лица, на окружные крыши.
2
«Когда я родился, мир был совсем другим…»
Когда я родился, мир был совсем другим,уже, но едва отошедшим от оторопи. НикитаСергеич дубасил своим башмаком, торопясьзабить еще один гвоздь в гроб отца и учителя.По ту, верней эту, сторону занавеса уже начинались хиппи,кончались битники, Кеннеди ехал в Даллас.Носили нейлоновое, верили в будущее, путались с шириноюбрюк. Вспомним также остроту, высотудамских бюстов, взлетающие прически.
3
«Все прочее было круглым…»
Все прочее было круглым, как было и в предыдущую,добродетельную эпоху: на фоне ее колючейпроволоки. Круглые абажуры, крутые крыши «Побед».Не забудем и «Волгу» с оленем на бескрайнем капоте,сплошным передним сиденьем, мягче которого потом уже не бывало,ручкою передач на руле. И в пустом парадном пространстведядей Джо построенного проспекта, вдруг —лошадь с телегой, мужик в телогрейке,теребящий вожжи, уезжающий в никуда.
4
«Еще были живы те, кто помнил…»
Еще были живы те, кто помнил иное время,до всех кровавых свершений, еще писались последниевоспоминанья о Павловске, в Париже была Россия,и чистый прощальный голос проходил сквозь рок-н —рол, треньк гитар, сообщенья о спутниках,кружившихся все быстрее. Зима затянулась. Снеглюбой ландшафт превращает, как известно, в страницу,переведенную с русского. Примеряяк себе и друг другу цифры четыре, пять,
5
«Я смотрю в окно…»
я смотрю в окно, как на те сугробы, на этичерные ветлы, тихий изгиб реки,двуглавый собор над черепицей и путаницейкрасных крыш, в белых пятнах. Когда я родился, мирбыл другим, таким же, был сам по себе, был чем-то,чего мы, в общем, не понимаем. Я застал лишь егоостатки. Понемногу взрослея под сеньюбезнадежных бровей, я все дальшеуходил куда-то в сторону, как строки, слова, следы.8 марта 2005
На Авентинском холме
…how to explainOur happiness then, the particular way our voicesErased all signes o f sorrow that had been,Its violence, its terrible omens o f the end?Mark Strand
На Авентинском холме, где в полденьу входа в церковь смущенным неграмраздают даровые спагетти (вкуснопахнущие, в пластиковых тарелках),и служка в рясе смеется, считая булки(по одной на каждого) — счастье смотритиз облаков над Тибром. А все же тот, ктонашептывает утешенья, не прав. Утратытак беспощадны, так тихо времядень за днем отламывает от жизни,так не сбылись надежды, так все, что было,было не так… А вот стоишь здесь,на Авентинском холме, где возлецеркви — мандариновый сад, в которомна узколиственных ветках каждыймандарин — неожиданность, и бродячие,вдруг неподвижные кошки вместес тобою смотрят на город, снежныйочерк над городом, — вот стоишь здесь,ни о чем не спрашивая, потому личто спрашивать некого, не с кого, или, можетбыть, незачем. Сходя с дарами, почти незримый,ангел ступает по крышам, кронампиний, едва касаясь их, в чистом свете.
Поезд во Франкфурт
Все печально, говорил принц Гэндзи, и дажеэти прозрачные листья, эта белая, розоваяроссыпь веток. Потому что весна говорит мнеоб осени, о течении времени, потому чтоцветы облетят и листья увянут. Монах же думало том, что лежит за словами, которыеон мог бы сказать в утешенье, которыхон потому и не сказал в утешенье, о том, чтоза всеми словами и мыслями, листьями, ветками,лежит или, может быть, думал он, движется,как и мы, приближаясь, скользя, проплываясквозь распахнутый светом ландшафт, где цепочкидеревьев разбегаются по косогорам, и легкоеоблако взлетает над колокольней, холмыисчезают в сверкающей поволоке. Машиныне поспевали за поездом, в окнах черезпроход, куда вывозили уже на колесикахчемоданы, выносили сумки, был город,большие башни на солнечном горизонте.26 апреля 2005
«В зеркало видишь женщину…»
В зеркало видишь женщину за рулемфольксвагена, с освещенным и грубымподбородком, исчезающими в тениглазами. Приближаешься к светофору,нажимаешь на газ, на тормоз. Громадыоблаков восстают друг на друга над белойи плоской фабрикой, автомобильнымимастерскими, некошеною лужайкой, где тожебелые (уже) одуванчики убегают, еще необлетая, неизвестно куда, по блестящей,как вода на солнце, траве. Мгновеньетвоей жизни, одно из единственных.Ты входишь в него, как в чьем-торассказе мальчик, вошедший в картину,не возвратившийся. Оно длится, растягиваясь,границы его отступают. Оно больше(ты знаешь) облаков и времени. Тыв нем дома. Вдруг женщина улыбаетсяи машет рукой кому-то на улице, вотэтому, в джинсах, тот кивает ей, светофорзеленеет, все едет, все движется,заканчивается, закончилось. Радиопродолжает свой рассказ о погоде,дорожных пробках, парламентских выборах.Не заканчивается (говорил мне один мойне возвратившийся из картины знакомый)ничего, никогда.