Перевалив через велосипедную —между озером и полем — дорожку,огромный лебедь с беззвучнойяростью набрасывается на низкиесветлые колосья пшеницы, вытягивая,выгибая, выкручивая дрожащуюшею, то сверху, то снизу, и справа,и слева подбираясь к зернам. Колосья,наклоняясь вперед, отгибаясьназад, выпрямляясь, с беззвучнойтоже, но не яростью — легкостью,ударяют его по клюву. Он один, онужасен. Это все враги его, всеэто поле. Он рвет, и тянет, и дергает.Что руно ему, что Медея? Сияющие,той же масти, что и он, облакастоят над ним неподвижно. Старикс лохматой собакой старается,волоча сандалии на синих ногах,пройти поскорее. Собака не лает,оглядывается, не лает. (В каком-томесте мира — мгновение жизни.Свет и время, стоящие вокруг нас.Воскресенье, озеро, очень дальниеголоса, ниоткуда). Вдруг вспомнивчто-то, он шлепает к берегу,заносит ногу, шатается, падаетв воду. Становится снова виденьем,становится призраком, уплываетсквозь чужие стихи, навсегда.17 июля 2005
Осеннее радио
Сквозь шуршанье осени радиоговорило о землетрясеньях, о не —счетныхнесчастьях. А кто-то,казалось нам, выбралдля нас эту осень — из сколькихвозможных? — вот эту! —с ее полыхающимишатрами на нескончаемом небе. «Любовьтоже есть приближеньек искомому, эти изгибыесть изгибы дорог, эти руки — реки». Но радиоговорило по-прежнему (и в машине,и на кухне за завтраком). Наконец,мы нашли его, в глубинеосени, намусорном баке, у входав парк — забытое кем-нибудь? «Странностьжизни…» — с полувытянутой антенной. Уже нешуршали, но всхлипывалипод ногами листья, и не былоникого вокруг. Былотолько это черное радио под черными ветками, имы, уходившие вчетвером — со своимидвумя несчастьями — под руку.
Памятник «Пехотному полку принца Карла…»
ПАМЯТНИК «ПЕХОТНОМУ ПОЛКУ ПРИНЦА КАРЛА (4-ОМУ ВЕЛИКОГЕРЦОГСКО-ГЕССЕНСКОМУ) № 118 И ЕГО ПОЛЕВЫМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ». ПОСТАВЛЕН В ВОРМСЕ В 1932 г.
Стоящие вместе, повернутые в одну,они смотрят в разные стороны, нов общую смерть. Их взглядотменяет то, что мы видим, свети тени в аллее, лиловые клумбы. То, чтомы видим, не видит их. Облака,и машины, и люди проходят, как нив чем ни бывало, сквозь этоткаменный взгляд, на мгновеньетемнея, смолкая под ним, умирая,в нем, под ним, на мгновенье, и незамечая этого, воскресая опять,продолжая свой путь по бульвару,к вокзалу, неважно. Каштаныперерастая их, окружают зеленымсумраком их щербатые шлемы,их серые, грозные, горестные,беспощадные лица. Они стоят тяжело,всей тяжестью камня стоят ониздесь, опираясь на винтовки, брускамипальцев сжимая стволы их, но оченьпрямо, по-прежнему насмерть, в надетыхнавсегда шинелях, со штыкамиу пояса. Пять вестников из другого, из не —мира, пять проклятий этому, пятьотчаяний. Мы обходим их. Подшироколистыми ветвями в игольчатыхшариках — их громадные ранцы,их спины, сомкнувшиеся в сплошнуюстену, уже не стоят, но — уходят,не двигаясь, в невысокое небо,прочь от нас, от всего, что есть мы.10 августа 2005
Чужая жизнь
Представь себе чью-то чужую жизнь, изумленныйгрозою вечер, похожий на этот, в таких жедымчатых клочьях, но из чужого окна, незнакомыйвкус во рту, другие комнаты в памяти и снаружи,другие книги на полках, другую лампу, улицы, площади,железнодорожные станции, другое началожизни, несбывшиеся, но другие надежды, какой-тосамый лучший в жизни день, но другой, двадцать летназад, деревья в лужах и облака на асфальте, прогулкус кем-то по воздушным садам, вдоль реки,других персонажей, выходящих на другую, иначеосвещенную сцену, их реплики, их быстрые взгляды,нарастание действия, антракты с пирожнымв буфете, знакомые, незнакомые страхи, любимую,но другую музыку, чью-то шутку, которую помнишьс юности, еще смеешься над ней по ночам, но не ту,полузабытое детство с другими обидами, тинойдругих прудов, чужую тяжесть в желудке, изнанкузубов под языком, заусеницы на пальцах и самипальцы, их складки, первые желтые пятна на оборотеладоней, предсказанья чужого конца, который, пожалуй,тебе проще представить себе, чем твой. Но представьсебе все это, на мгновенье, передвинь лекало, ломаягрифель, смести рисунок, сбей линии, примерь на себяэту чужую жизнь, вот сейчас, в этот дымчатыйвечер, почувствуй, почти под пальцами, расхожденьетвоей с тобою, ее расплыванье за окнами, размываньев сумерках, схожденье на нет, среди букв, на бумаге.20 августа 2005
Дождь, автострада, Чайковский
Л. Щ.
Как в Path'etique, которую мы слушали вместе,только ад, ты сказала мне, и более ничего,ни чистилища, ни проблеска, ни прощенья,так в этот день только дождь, и рваное небонад взорванными деревьями, и на автострадевообще никакого, но водные вихри, безумныебрызги, но красные фары, вдруг страшноблизко, и белые в зеркале, ниоткуда, в сплошном,летящем и грохочущем облаке, и конечно,печаль раздвигает границы, разрывает — отчаянье,и все плывет, наплывая, все путается, порывыливня, никогда, нигде, на бульваре, и влаганад орешником, и трава в том лесу, из которогоя так и не вышел, до которого я никогда недойду, не доеду, и не пробую больше, и души,обгоняя друг друга, мигают, и дворникискрежещут от ярости. Но, Лариса, прощеньеесть, ты знаешь, всегда, и место, где все, чтобыло, становится снова таким, каким было,и те, кто уже не вернется, кого мы не встретимни на улице, ни на автострадной парковке,прощены навсегда, как и мы, уже есть,Лариса, уже вдруг проступает, как вонте, на холмах и сквозь дождь, электрическиеветряные вышки, их спокойные крылья.28 августа 2005
Свет за деревьями
The bed, the books, the chair, the moiring nuns…
Wallace Stevens
Но каждый день был каким-то и каждаяночь какой-то, бессонной, безлунной,и сиделки совсем не сидят, но подходят, уходят,и склоненные лица выступают из сумрака, склянкиблестят на столике, собирая остатки света,переходящего в тот же сумрак, но каждыйдень был, конечно, каким-то, счастливым, ненужнымили зимним, и никто никогда их не вспомнит,не сочтет их, и стараться не стоит, но все-такиони были, все они, с их туманом, их мокрыми ветками,их листьями в лужах, их теплом в рукавице,их теченьем, их стеканием к вечеру, ожиданьемчего-нибудь, телефонного звонка, телефоному зеркала, и зеркалом в ванной, ни в том, нив другом, ни в каком ничего уже больше не видно,и неважно что больше не видно, но виднодалеко и все дальше, в глубь улиц, где кто-тоеще идет и уходит, всегда уходит, все дальшеот этой комнаты, койки, этих склянок на столике,этих звуков за стеной в коридоре, шагов, уходящихпо коридору все дальше, по улицам с их облакамии крышами, с их мокрыми крышами, их круженьемптиц над мокрыми крышами, с голубями и галкамив парке, расхожденьем дорожек, тропинок, и все этобыло, и звуки гаснут, и боль остается, и были,конечно, станции, станции, их названья, никто ихуже не вспомнит, безымянные станции, докоторых уже не добраться, а как хотелось бы, недойти по снегу, не доехать на поезде, поезда,конечно, все-таки, были, товарные, темные, надписимелом на стенах, уже не прочесть их, сиделкиникогда не сидят, все уходят, все дальше,и военные поезда, эшелоны, и красные, острыестрелы, как больно, и слова уезжают на стенах,слов не слышно, уже не расслышать, но каждоебыло, было сказано кем-то и значило что-то,и каждое утро было добрым, недобрым,дождливым, и собака была с перевязаннойлапой, и сиамская кошка, когти, царапины, царскийподарок, и всегдашнее ожиданье чего-нибудь,телефонного звонка, телефон был в прихожейу зеркала, и зеркало было в ванной, страшнеекогда не ждешь ничего, когда нечего, всетак тихо, так неслышно подходят, как кошки,эти сестры, сестры, эти братья и сестры, сестрицы,не сердитесь, поезда все же были, военные,были мирные эшелоны, товарные, никуда, ниоткуда,все молчит, все смолкает, все безмолвно, как мел,как надпись мелом, как мел на дне чайника,чай был горький, был сладкий, был сахар,было счастье, оно все-таки было, так многобыло счастья, как сахара в чае, да что ты,столько сахара, разве можно так много, не так,все всегда было, в общем, не так, были склянки,были склянки, стеклянки, стаканки, и слов нерасслышать, все смолкает как мел, все молчит,как мыло, замело, заметало, неважно, но виднодалеко по-прежнему, далеко и все дальше,и город, в который всю жизнь так хотелосьпоехать, поднимает свои башни над склянками,свое темно-синее небо над склянками, свои башнина темно-синем небе, вот они, все-таки,и ветки на небе, и конечно же свет за деревьями,этот свет за деревьями, вечером, в сумерках,по дороге куда-нибудь, он был, были станции,были названья станций, были ржавые буквыи треснувший асфальт на платформе, был ветер,был шарф, я люблю тебя, я тоже, был царский,пускай царапины, но царский подарок, как жалко,что дарить уже некому, прощать уже некого, всеушли, все уходят, все дальше, все яснее от этойкойки, комнаты, и звонка не дождешься, дождатьсязвонка бы, телефонного, неважно какого, все тихо,все тише, все становится крошечным на краюзренья, в глубине этих улиц, но каждый, конечно,день был все же каким-то, бесконечным был каждый,и все это длится, длится, никогда не кончается,и башни над склянками, и военные эшелоны, любитьтак просто, и листья в лужах, и станции, и слова,и свет, и свет, и конечно же свет за деревьями.23 ноября 2005