Чтение онлайн

— Не назад, вперед глядеть надо, Олька, — сказал Николай.

На межах, у дороги, — столбушки с дощечками. Они отмечают границы участков, закрепленных за звеньями. На одном прочла: «Просо, 3,5 га, звено К. Булатовой». Катя? Плотненькая и отчаянно веселая. Вместе в девятилетку с ней ходили. Три километра туда, три обратно. Каждый день — в мороз, в слякоть. Вместе в школьном хоре пели. Драмкружком руководил Мишка Булатов, — тогда еще он не был ее мужем. Назначал свидания то одной, то другой. Катя дальше учиться не стала, не уехала из Комаровки. «Не могу без него», — объяснила. Думалось, дурачится, а вышло у нее по-серьезному. Миша в первый год войны потерял ногу, работает шофером.

За мостом Гречихино. В Гречихине ни крупинки гречи, а все лук, лук. На шестистах гектарах сплошь лук. Далеко разносится его едкий запах.

…Завтра уезжать. Олька прощалась с Комаровкой. Скоро оборвутся последние нити, связывающие с ней. К вечеру потащила Николая бродить.

Луна вошла в полную силу. В Ленинграде не любили таких ночей: они облегчали немцам воздушные налеты. Не верится, что страшное в прошлом. Что началась демобилизация. Что людям снова разрешили отпуска.

— Узнаешь, Олька? — Огонек папиросы осветил циферблатик на его руке. Поднес часы к ее уху. — Слышишь?

— Неужто всю войну с тобой были? — Те самые, ее часы, только ремешок другой: был узенький, а этот широкий.

— До самой Елгавы дошли. И в медсанбате, я в госпитале, все при мне. Ни разу не чинил. Был уговор, помнишь? «После войны отдашь». Война кончилась.

— Оставь их у себя.

— Не-ет.

Снял их и затянул ремешок на ее худеньком запястье. Отверстий не хватало. Кончиком перочинного ножа пробуравил новые.

С берега тянется чья-то, на два голоса, песня: начинает ее девичий, подхватывает мужской. Теплая, мягкая ночь. Встречный ветерок поглаживает шею, вздувает волосы, шалит подолом легкого платья — синего с белыми полосками. Олька поминутно одергивает непослушные складки, но юбка вздымается парашютом, кажется, унесет ее ввысь — тонкую, с острыми, как у подростка, коленками.

— Мне что-то отпускать тебя не хочется, — сжал ее кисть Николай. — Вроде ты теперь наша, колосовская.

Даль прожгли два огня. Ползут навстречу вдоль дороги и увеличиваются. Потом грузовик затарахтел, фары мигнули, мотор кашлянул и затих. Из кабины трехтонки вылез парень в тельняшке. С костылем. Загородил дорогу:

— А ну, отставной старший лейтенант Колосов, покажь свою трофею?

Николай отодвинулся. Водитель взял Ольку за плечи и повернул лицом к луне:

— Так это ж в самом деле трофея… Олька!

Не знал о ее приезде — почти три недели пробыл в Нижнебатуринске.

Возвращались на грузовике. Николай в кузове, она в кабине. Руки Миши Булатова лежали на баранке. А глаза косились на спутницу: «Олька!»

Домой прибыли далеко за полночь. Дарья Платоновна тревожно взглянула на сына: «Чисто дубок и березка, — говорил Фома. — Может, у них что заместо нас с тобой выйдет?» В сердце впорхнула радость. Впорхнула и замерла: не он ли, мальчуга, прежде каждый день доставал с полки заложенную меж книг фотографию Инны? Доставал и подолгу смотрел на нее.

Николай проводил Ольку до Нижнебатуринска. Дорогой обгоняли обозы: зерно везли на грузовиках и на телегах с красными флагами. Катя Булатова взгромоздилась на мешки и, сидя на верхотуре, громко пела.

Олька всю дорогу молчала. Может быть, представила ту ночь в Ленинграде? Холодную, с поем сирен воздушной тревоги. С крысами. И со своими вопросами: «Ты переписываешься с ней?.. С твоей Инной?»

К директору сопровождал его Шеляденко. На месте не оказалось. Привел к кабинету главного инженера — там шла оперативка.

— Сидай, голуба, — указал Николаю на стул возле двери. — Поскучай, а мы там враз видбрэшемся.

«Брехня» затянулась. Из окна, как с наблюдательной вышки, видна часть заводского двора — асфальт, кирпичная будка проходной и старый, довоенный плакат с нарисованными рулонами тканей: «Из суточного выпуска нашей продукции можно изготовить 360 тысяч платьев и 350 тысяч мужских сорочек». Краски выцвели, местами облупились, а слова звучат издевкой: не только шелка — ситца сейчас в магазинах ни метра.

Дни в Ветрогорске не октябрьские — чистый июль: даже муха лениво ползет на разогретом подоконнике. Почему же в ту осеннюю ночь, когда ставили трофейные пушки, шел проливной дождь? Людям и без того было тяжко, а он измывался: волю человеческую пытал?

Николай написал Шеляденко на авось. Сам еще не верил в себя: целый год в инвалидах. В ответ получил подробное письмо на официальном бланке от директора, которого и не знал. Тот перечислял несколько должностей, кои охотно предоставит «нашему славному фронтовику». Подпись директора: «Папуша». Забавная фамилия!

Оперативка кончилась. Дверь распахнулась и выбросила людей. В комбинезонах, в штатских костюмах и еще не сменивших армейских гимнастерок.

Шеляденко тронул Николая за плечо:

— Пишлы!

После совещания стулья в кабинете главного инженера стоят вразброд. Вдоль стен за стеклом стеллажей на гвоздиках моточки шелковых нитей — образцы продукции комбината. Сбоку от письменного стола сидит светловолосый кругляш. Ударь крепко бутсой — покатится. И вместе с тем не скажешь, что пышет здоровьем: губы синие, глаза тусклые, шея в поперечных складках.

Это и есть директор, решил про себя Николай: фамилия Папуша ассоциировалась с чем-то пухлым. Но ошибся.

— Павел Павлович, — обратился Шеляденко совсем к другому, тоже невысокому, но сухощавому, стоявшему рядом. — Цэ Колосов.

Не выпуская руки Николая, директор продолжает прерванный разговор с главным инженером:

— В Москве потеряешь денька три-четыре. По пути в Мытищи заглянешь. Я туда черкну записочку. Свяжешься с начальником опытного инженером Кирпу. Она тебе покажет новую экспериментальную установку…

Нюра Кирпу?..

Папуша отпустил руку Николая и сощурился, словно прикидывая его на вес:

— Так куда ж тебя, Колосов, сунуть?

Шеляденко обиделся.

— Куды? Як пообищав, до мэнэ в прядильный становы. Що?.. Та я ж завиряю: варыть у нього голова! Ще студентом начинав там слесарем.

Директор не возражал. Потом спросил Шеляденко:

— Жилья, конечно, не имеет?

— Була тут у нього блызесенько квартырка. Да проворонил ее.

— Проворонил?.. Значит, жить ему, как ворону, в гнезде на веточке, — засмеялся своей же остроте Папуша. — Ну да ничего, молод, здоров… — И вдруг, заметив на гимнастерке Колосова желтую нашивку — знак тяжелого ранения, — запнулся. — Один, что ли?.. Жениться нужно.