Чтение онлайн

Мотальный цех совсем замотал. Свежему глазу виднее и то, как надо работать, и то, как не надо работать. Всюду завал «куличей». Зачем же после бракеража оставлять их у машин? Кто поручится, что иной бракодел не подсунет в партию хороших — порченый «кулич»?.. А тут вот крючки никуда не годятся, «глазки» донельзя грязны. Да и слесарей толковых маловато. Иной возится, возится с мотовилой, кое-как наладит, а через пять — десять минут она снова выходит из строя. Вконец износились коробки скоростей. Вчера в ночную смену плохо запарили мотки, а их больше тысячи, и на шелке образовались сукрутины.

Счет неделям и месяцам теперь переплетается с подсчетом тонн, сотен тонн шелка, отправляемого на склады готовой продукции. Тем не менее по вечерам он пропадал в лаборатории, по выходным — в научном зале библиотеки.

— В Менделеевы прешь? — дружески пнул кулаком в грудь Папуша. — Знаю вас, жрецов науки! — И вроде бы предостерег: — Сначала анкеты ради заводишка отведаете, потом «без отрыва» диссертацию нацарапаете. И — наше вам!..

Николай удивился наскоку.

Хотел было вырваться сегодня из цеха пораньше, но снова застрял. Похоже, соревнуется с Олькой: кто позднее домой придет. Близится день ее рождения. Теперь и ты, Олька, станешь говорить: мне четвертый десяток пошел. Мать, конечно, давно уже подарок припасла, а «собственный муж» все откладывал поход в магазины, дотянул до последнего дня и все-таки опоздал: промтоварные закрыты. Олька надуется: «До чего же ты толстокож! Порядочные мужья в такой день внимательны к женам». А он виновато вывернется: «Так я к тебе внимателен ежедневно, а они — в определенные числа».

Только что прекратился на удивленье пушистый снегопад. Дворники сразу же высыпали на улицы. Они нагружают кучи снега на листы фанеры и тащат их до ближайшего люка.

Возле Дома культуры улица делает крутой поворот и тянется вдоль левой заводской стены. Трамвайную линию проложили тоже изгибом. Кстати, вот и трамвай!

На Александровской магазин «ТЭЖЭ» торгует до десяти. Чуть дверь приоткрыл — захлестнуло ароматом духов, туалетного мыла и мяты. На прилавках коробочки пудры, батареи флаконов — мал мала меньше. На полках, обтянутые шелком, наборы «Красной Москвы».

Покупку заворачивает продавщица с устрашающе длинными ресницами — видно, туши не жаль.

— Пожалуйста, гражданин, — и протянула перевязанный тесьмой пакет.

Возле стены, отделанной под дуб, прижав к груди кожаную сумочку, стоит Вера Павловна. Поверх бархатной шляпки — теплый платок. Седые корни крашенных под блондинку волос и удлиненные черные брови на бледном лице выдают ее возраст.

— Здравствуй, Николай, — окликнула его. — Совсем нас забыл.

— Завертелся.

— Идем к нам? — взяла его под руку. — Сергей Сергеевич, кстати, дома.

— Не могу. Занят.

— Очень прошу.

Не нашелся что ответить. За все эти годы Вера Павловна ни разу не отступила от ею же установленного барьера. С чего вдруг потеплела?

И вот он ведет ее, потухшую, отяжелевшую. Давно не заглядывал к Зборовским. Помнит время, когда тут, на углу, не было Дворца пионеров, воздушного здания, увенчанного пятиконечной звездой. На этом месте стояла приземистая, с заколоченными окнами, Александровская церковь. С каким трепетным чувством, помнится, впервые поднимался по лестнице в квартиру отца. Те же пологие ступени, те же цветные стекла окон. Только сам он, Николай, уже не тот. Нет, отцом он его тогда еще не называл. Это слово пришло много позже. Тогда притягательной силой была Инна. Она же и преградила ему путь в этот дом.

Вера Павловна, орудуя ключами, говорит:

— Инночка уехала. Уехала в Ленинград с Игорьком. Насовсем.

— Это, видимо, ее устраивает?

— Не ее, а ее… отчима.

С каких это пор Сергея Сергеевича стали в доме называть отчимом?

— Сергей выгнал из дома Юру.

— Не верится.

— Я никогда не лгу… — И, перехватив его взгляд, брошенный в прихожей на мальпостик, почему-то добавила скороговоркой: — Что касается тебя и Инночки… у вас было увлечение, но не любовь.

Любовь… увлечение… Ах, Вера Павловна, Вера Павловна! Где граница между тем и другим?

— Николай пришел, — открыв дверь кабинета, объявила громко.

— А… молекула! — отец поднялся из-за стола. Снял очки.

Из столовой доносится телефонный разговор Петь-Петуха:

— Жди меня ровно в семь, и все будет о’кей!.. Только без твоих вывертонов, слышишь?

С кем так разговаривает братец? В просвете портьер виден весь он, вполуразвалку на стуле. Волосы — светлый барашек, румянец на щеках: надень ему рейтузы да доломан с красным ментиком, окантованным мехом, — залихватский гусарик.

Отец рывком прикрыл дверь. Переложил объемистую книгу со стула на стол:

— Как Ольга?

— Как всегда, в стихии схем, моделей, исследований.

На столе — портативная пишущая машинка. Лист бумаги заложен в каретку. Сбоку лежит папка. «Материалы к кардиологическому съезду».

— Я не очень помешал, отец? — Николай представил на минуту себя в таком положении, когда принесет кого-нибудь нелегкая.

— Что ты, родной, до съезда еще времени хватит.

— Опять будете тайны «сердешные» открывать?

Сергей Сергеевич усмехнулся:

— На съездах открытий не делают. Их делают в будни. — Вынул из ящика пачку папирос. Надорвал уголок и протянул: — Кури. Не бросил?

— Нет. А за то, что неотступно считаете миндалины главными виновниками ревматизма, там вас не распушат?

— Открытие претерпевает три этапа, сказал еще Листер. Сначала люди шумят: «С ума сошел!» Потом: «Да, это интересно, надо попробовать». А когда оно становится достоянием всех: «Подумаешь, что он такое изобрел!..» Сейчас чуть-чуть приподымается завеса над секретами ревматизма. Много трудов ученых посвящено этой проблеме. Но, увы, в ее трактовке противоречий меньше не стало. Каждая клиника толкует по-своему…

Николай охотно слушал его. Говорит отец просто о непростом. Его лекции любят студенты. Об интересе к ним свидетельствуют битком набитые не только студентами аудитории.

На миг в кабинет заглянула Вера Павловна. В глазах ее ревность: муж болтает с Николаем без умолку, а с Петь-Петухом как немой.

Сергей Сергеевич машинально кивнул ей и продолжил свою мысль, уже сидя за ужином:

— Порой диагностика ревматизма бывает столь трудна, что не только участковый врач, не только клиницист, сам… прозектор Рогулин не разберется.

Петь-Петух улизнул из-за стола, потом вошел уже в пальто.

— Смываюсь! — взмахнул шляпой.

— Опять в «компашки»?

— С точки зрения уважаемого профессора Зборовского, у меня нехватка того самого… мозговых извилин, — куражится Петь-Петух. — В голове у меня сквозняки, качусь в пропасть… А ты как считаешь, братец?

— Считаю, что тебя не мешало бы выпороть, — ответил вместо Николая отец.

— Выпороть?.. Взрослого сына? Хорош метод воспитания, профессор. И все-таки ты прелесть, родитель! Ап-пельсинчик! — Петь-Петух чмокнул кончики пальцев, сложенных щепоткой.