Чтение онлайн

Для проверки здания на прочность строители закладывают в стены стеклышки — «маяки». Если они лопаются, значит, грозит беда. Поначалу не замечал, как стены его дома давали все новые и новые трещины. Семья. Разве она в том, чтобы укрыться под одной кровлей? Обедать за одним столом? Разве мало семей, связанных не любовью, не общностью духа и дела, а совсем другим, как теперь называют, — «жилой площадью»? Не оттого ли, если говорить не кривя душой, торопясь к себе на Александровскую, он больше имел в виду не Веру Павловну, а свой письменный стол.

…В дверь постучали. Нежданный посетитель стоял за порогом, не решаясь ступить дальше. Смотрел на шкафы, за стеклом которых книги и толстые рукописи в переплетах. Потом перевел взгляд на бронзовую скульптуру «Врач и подросток». Похоже, хозяин кабинета его вовсе не интересовал.

Сергей Сергеевич удивился, шагнул навстречу:

— Прошу. Проходите.

Лицо вошедшего показалось знакомым. Вот он сел, обхватил колено руками и «закивал» стопой. По одной только этой позе можно безошибочно узнать в нем… Неужели…

— Белодуб?..

— Да, Сергей Сергеевич. Он самый.

— Давно мы с вами не виделись…

— Пустяки: семнадцать лет.

В кабинет заглянула старшая сестра. Сергей Сергеевич невольно вспомнил другую — жену Белодуба. Вскоре после его ареста она уехала из Ветрогорска. А позже, за год до войны, встретил ее на озере Рица. Она отделилась от шумной компании, радостно протянула руку и, потупясь, сказала: «Тот, крайний слева, в желтой апашке, — мой муж».

— Нет, я ее ни в чем не виню. — Белодуб старается говорить спокойно, но, когда смолкает, его тонкие губы продолжают вздрагивать, словно пытаются что-то досказать.

Из коридора доносится тонкий голосок студентки, собирающей анамнез у больной:

— Аппетит есть?

— Нету.

— Но вы же едите?

— Да что там «едите» — кладу, как в мешочек.

— Что болит?

— Язва.

— Да нет, на что жалуетесь?

— На язву…

Белодуб усмехнулся:

— Представьте, Сергей Сергеевич, а моя язвочка «там» зарубцевалась. — Взгляд его снова потянулся к шкафу, где стоят в переплетах рукописи диссертаций. Читает фамилии на корешках. — Моя рукопись, конечно, изъята?

— Не совсем так, Андрей Карпович. Я унес ее к себе. Припрятал. Плохо припрятал.

И стал рассказывать историю с Лагутиным.

— Что и требовалось доказать, — подвел итог Белодуб. — Ведь это он оклеветал меня.

Лагутин? Зборовский взволнованно зашагал по кабинету, потом подошел к Белодубу:

— В клинике у меня всегда найдется для вас место. Приступайте!

— Исключено, Сергей Сергеевич. Дал уже министерству согласие на отъезд в Улан-Батор. Непочатый там край работы для медика.

Что-то ожило в Белодубе. Пришло в движение. И так захотелось не отпускать от себя этого пострадавшего от подлого навета человека. Во что бы то ни стало помочь ему, помочь вновь обрести радость жизни, радость творчества.

Белодуб ткнул рукой в сторону таблиц, висевших на стене, и хитро подмигнул:

— А вы по-прежнему верны себе: тонзиллы… ревматизм…

От текстильных фабрик к Папуше стали поступать сигналы о снижающемся качестве волокна. Но докладная Колосова ошеломила:

На собрании партийно-хозяйственного актива Пэ в кубе учинил беспощадный разнос. Чьи грязные руки орудуют? Где контроль мастеров?

Во всяком случае, авторитет исследовательской бригады, которую опекал главный инженер, упрочился. В ней насчитывалось теперь пятнадцать молодых специалистов.

Многообещающие свойства полимеров волновали Николая. Лен, шерсть, хлопок — их владычеству угрожают полиамиды, такие, как капрон, нейлон, лавсан. В Клину и Киеве производство капрона уже на полном ходу.

За всю свою жизнь шелкопряд даст всего лишь один кокон, в котором… полграмма нитей. Миллионы гусениц не смогли бы выпрясть такое количество шелка, какое изготовляют в Таборной слободке из сосны и ели за одни сутки. До сих пор сырьем служила древесина. Но химики овладели тайной полимеров. Человек научился приказывать атомам. Отныне будущее принадлежит «чудесным волокнам». И сырье для них — не ель, не сосна, а нефть. Полимеры в значительной степени помогут спасти от пагубы, сохранить лесные богатства страны.

Комбинат искусственного волокна — здесь трудятся около трех тысяч рабочих — слывет в Ветрогорске передовым предприятием. Какие же возможности таятся у него? Что может нового дать комбинат?

Весь год исследовательская бригада искала ответа на этот вопрос. Но в поиске всегда знаешь, откуда едешь, и никогда заранее не знаешь, куда приедешь. Теперь наконец эксперименты осуществились не только в пробирках.

Вот почему рабочий день главного инженера не укладывался ни в какой табель и даже ни в какие ненормированные часы. Вот почему Николай так много времени отдавал исследовательской бригаде. Лаборанты привыкли допоздна видеть его. Что-то титрует, подогревает на спиртовке, рассматривает на свету. Нередко, оставляя ему ключи, наказывали:

— Закроете — передайте в проходную. Не суньте по привычке в карман.

Многие удивлялись его работоспособности, настойчивости, умению терпеливо копить, анализировать факты и брать себя в руки даже тогда, когда опыты опровергали предположения.

Устает? Поздно ложится? Вот, засыпая, ни о чем не думать, гораздо труднее. Этого он не умеет. Ведь так, удлиняя сутки, и стал он в свое время инженером.

Пэ в кубе подтрунивал: «Не зря ли в бригаде колдуешь?»

— Як тильки таку нагрузочку выдэржуешь, — хваля, поругивал Шеляденко. — Батько у мэнэ на станции работал. Грузчиком. Чувал пудив на шесть взвалыть на плэчи и пошол до вагону. Люды аж ахалы! Як-то побывся об заклад, що зразу три чувала подасть. Аж сходни пид ним трищалы. А к утру кровь горлом хлынула: богу душу отдал. От як, голуба!

Вскоре именно здесь, в лабораторных условиях, родилась еще одна синтетическая нить. Этакая легкая, нежная, едва различаемая глазом. Она очень прочна и стойка, эта нить. Похоже, оттеснит и капрон, и нейлон, и лавсан… И ткани из нее обещают быть поразительной красоты. Немнущиеся. Теплые зимой и прохладные летом. Меняющие тома на солнце, в полутьме и при электрическом свете. Отпадет надобность изготовлять тросы из стали. Зачем, если эта нить крепче металла?..

— Назовем ее экстрапроном! — восторженно предложила Вишня.