Светлое время ночи
Шрифт:
«Облачный» клинок мягко вышел из ножен.
Эгин преодолел расстояние, отделяющее его от невидимых за изгибом стены стражников, и нанес ровно два глубоких колющих удара между пластинками их доспехов, по одному на брата. Он перехватил отпущенные разжавшимися пальцами алебарды, он подхватил оседающие тела и осторожно пристроил их под стенными зубцами.
Все это заняло одно, три, пять мгновений. Ни Муг, ни его напарник даже не успели понять, что некий ужасающе быстрый, как бросок кобры, и столь же смертоносный чужак отнял их жизни.
Эгин, отставной аррум Опоры Вещей, был опасен.
Опасен настолько, что некогда дал себе обет никогда больше не входить в Раздавленное Время, не обнажать меч, не начинать день ради пролития смертной крови.
И вот снова пришлось. Эти двое стали первыми людьми, которых Эгин убил собственноручно после веселых денечков на Медовом Берегу.
Раздавленное Время отторгло Эгина и все движения теперь казались приторможенными, вялыми, будто в его жилах текла не быстрая кровь, а густой воск. Ощущение неуюта усугублялось остывающим шардевкатрановым нагрудником, который вдруг начал угрожающе потрескивать, и потоками пота, устремившимися по груди и спине прямо в штаны.
«Не хватало еще заболеть», – подумал Эгин. Он сразу же поймал себя на несообразности между мыслями о болезни, которая может проявить себя не раньше завтрашнего вечера, и смертью, подстерегающей его прямо здесь, прямо сейчас, на каждом шагу.
Стена замка примыкала к сушильне встык, а дальше хозяйственное крыло само являлось стеной, точнее – целым фортом с высокими узкими бойницами и балкончиками-«ласточкиными гнездами» для размещения чанов с кипящим варом, прилепившимися почти под самой крышей массивной постройки.
Если бы Эгин смог выдержать направление, он подлетел бы прямо к одному из «ласточкиных гнезд». Но ветер удлинил его путь и укоротил жизни варанских алебардистов.
Со стены в хозяйственное крыло можно было проникнуть через окованную железом дверь. Как и положено, она была заперта. Когда Эгин плавно, но сильно потянул ее на себя, она не подалась и на толщину волоса.
Эгин не успел вознести хулу в адрес неблагосклонных духов-покровителей Фальма, как за дверью послышалось приглушенное царапанье. Похоже, кто-то возился с дверными затворами.
Все тело Эгина окаменело и только рука с мечом осторожно отошла назад.
Удар пришлось нанести из самого неудобного положения. Разумеется, о том, чтобы нанести в такой ситуации верное смертельное ранение не могло быть и речи.
За приоткрытой дверью кто-то премерзко завыл. Эгин шагнул в проем, одновременно закрывая дверь за своей спиной и нанося удар за ударом в подавшуюся назад фигуру противника. «Облачный» клинок несколько раз бессмысленно оскользнулся о превосходный офицерский нагрудник.
В первый раз ему, видимо, удалось ранить неизвестного в правое плечо, потому что встречный удар-отбив был нанесен левой рукой.
За спиной у раненого противника вспыхнул яркий бело-голубой свет – кто-то зажег факел-эбенори. Видимо, офицеры Свода боялись появления неприятельских колдунов и по-прежнему продолжали верить в фальмских людей-оборотней.
Эгин изо всей силы ударил противника ногой в живот и, когда тот начал падать, пырнул клинком в горло. Проход наконец-то освободился.
«Только бы Лагха успел уйти!» – подумал Эгин, понимая, что скрытность его рейда утрачена безвозвратно и шансы спасти собственную шкуру тают с каждым мгновением.
– Подымай тревогу!
– Как его сюда занесло!?
– Тэн убит!
«Тэн!? – Эгин почувствовал себя еще хуже, чем шли дела в действительности. – Я убил того самого офицера, который спас меня от допроса в Опоре Единства!? Ну спасибо тебе, Лагха Коалара, гнорр драный!»
Впрочем, Эгин не был бы Эгином, если бы не понимал, что лично гнорр тут совершенно не при чем, а всему виной его собственный Пестрый Путь.
Это помещение явно использовалось по прямому назначению. Здесь было горячо, сухо и пахло незатейливыми дарами угодий барона Вэль-Виры.
На деревянных рамах висели ломти говядины, медвежатины, оленины. Судя по виду мяса, его заготовили на прошлой неделе, скорее всего в предвидении длительной осады замка. Но «молнии Аюта» решили все проблемы за один день, а потому припасы не успели ни уничтожить, ни забрать с собой.
Эгин ушел в бок, за одну из стоек с мясом, и только благодаря этому избег встречи с метательным ножом. Защитные свойства шардевкатранового нагрудника вызывали сомнения: кожа пошла зелеными пятнами и смердела преотвратно.
Бросившись ничком на пол – так, чтобы просматривалось все загроможденное поверху помещение, – Эгин метнул оба «жабьих уха», целясь в ноги ближайшего офицера.
Противник упал. Отлично!
Еще одного запаниковавшего офицера, который бросился к выходу, чтобы проорать тревогу на весь замок, Эгин достал в не защищенную полукирасой спину.
Последний противник метнул в него факел-эбенори, от которого – Эгина ошпарил ужас – его шардевкатрановый нагрудник занялся, будто славно промасленная бумага. Эгин не совладал с собой и заорал.
При этом щупальца, составляющие бугорки на поверхности шардевкатрановой кожи, все разом пришли в ожесточенное движение; со стороны казалось, что сюда, на Фальм, занесло ветрами Гулкой Пустоты огненную человекоактинию из подводных чертогов Шилола.
Перепуганный этим зрелищем офицер – это был совсем еще мальчик, не офицер вовсе, а молокосос с Высших Циклов – заорал еще громче. Ужас его был тем больше, что всяк сопляк с Высших Циклов знает: пламя эбенори холодно для обычных субстанций. Коль скоро произошло воспламенение – значит, ты повстречал нечто матерое, истое, да вдобавок – диковинное, ибо почти все измененные вещи к пламени эбенори не чутки так же, как и обычные субстанции.
Впечатлительность недоофицера спасла Эгину жизнь, потому что полуторный меч в руках этого мальца не оставлял ему никаких надежд, пока тот срывал с себя куски шкворчащей дряни, рвущей плоть взбесившимися щупальцами и жгущей ее ярким пламенем.
Походя оглушив раненого в ноги офицера ударом рукояти «облачного» клинка, Эгин подошел к перепуганному молокососу, отлично проведенной «метлой ветров» выбил меч из его рук и ударил лбом в подбородок. «Сломанная челюсть стоит жизни. А впредь будет знать, как в живого человека факел-эбенори тыкать.»