Чтение онлайн

Станята встряхнул головой, задумался.

– А я мнил, это - так же невозможно, как запрудить Волгу, как поворотить реки вспять... Зачем?

– Народ, оставивший Господа, - ответил Алексий, - может токмо разрушать, убивая себя! Человек, возгордясь своей силой, - ничто! Погубит землю и погибнет сам.

Сумерки сгустились.

– Ну а татары?
– спросил Станяты из темноты.

– Татар, вернее, мунгал, пришедших с Батыем, уже нет! Теперь подняли голову те, кого когда-то покорил Батый!

– Пото и резня?

– Потому и резня!

– Так, может...

– Нет, Леонтий! Ещё нет. Русь - не готова к борьбе. Пусть сплотится земля. Пусть вырастут воины. Этот мальчик, мню, поведёт их на бой. Может, когда уже нас не станет на свете!

– Ну, а Литва?
– спросил Станята.

– С Литвой сложнее!
– ответил во тьме Алексий.
– Там - тоже подъём, тоже молодость языка! Они бы и одолели нас, но, мню, не уцелеют литвины-язычники меж католиками и православными!

– И любой выбор покончит с Литвой?

– Приняв латинскую веру, они оттолкнут от себя всех православных, а приняв православие, Ольгерд мог бы и победить! Но он сего не свершит. После киевского нятья я в сём убедился. И ещё потому не свершит, что прими он православие, отчина его, Великая Литва, скоро бы стала Русью!

– А мы? Отколе зачинает наша земля? От принятия веры? От князя Владимира? От Олега Вещего или Рюрика? Отколе?

– Мыслю, Леонтий, - пошевелившись в креслице, ответил Алексий, - та Русь уже умерла! Пала, подточив себя гордостью, разномыслием и стяжанием. Пото и мунгалы столь легко покорили себе Киевскую державу. Я ныне прошал великих бояр дать серебро для дел ордынских. Давали все, и давали помногу! Помнишь того боярина, что встретил нас под Можаем! А старуху? Селян? Смердов? Мыслю, хоть и много среди нас людей, коим своё застит обчее...

– Как Хвост?

– Да, и не он один! Мыслю всё же, что растёт новая Русь, Святая! И мы с тобой - у истоков её.

– И Сергий?

– Да! И сугубо Сергий! Он - духовная наша защита. Ибо я - в скверне. В этих вот трудах. Переняв крест крёстного своего, даю днесь серебро на убийства и резню в Орде! И буду творить потребное земле моей, ибо никто же большей жертвы не имат, аще отдавший душу за други своя! Но земле нужен святой. Нужен тот, кто укажет путь Добра и будет не запятнан не токмо деянием злым, но и помыслом даже! Нужен творец Добра!

– Сергий?

– Да, Сергий.

Оба затихли, представляя себе игумена Сергия в этот час в его непрестанных, невидных внешне, но таких важных для земли и языка русского трудах.

Хлопнули двери, явился с обидой владычный боярин, обрушив на владыку ворох суедневности. Но там, в лесу, на горе Маковец трудится тот, чья жизнь и подвиг дают оправдание всему сущему, позволяя Алексию сказать: Святая Русь.

Всё это творится днём, и всё это творит митрополит всея Руси, и так минёт день до позднего вечера. Но уже к ночи в покои Алексия на владычном дворе проводят монашка в грубой дорожной рясе, проводят кухонными дверьми, минуя любопытствующую владимирскую обслугу. В дверях его принимает придверник и ведёт к лестнице, наверху которой монашка ожидает Станята. Гостю дают в укромной горнице поесть с дороги, и затем Станята влечёт его в покои митрополита, нет, уже не митрополита Владимирского и всея Руси в этот час, а местоблюстителя московского стола, заинтересованного в том, чтобы его стол, его княжество, дело его покойных князей не погибли.

В этот час у владыки уже не так прям стан и не столь бесстрастно лицо. И отревоженный взгляд владыка вперяет в лицо монашка.

В покое полутьма. Станята стоит у двери настороже. Разговора, который творится сейчас, не должен слышать никто. Монашек называет хана Хызра, поиначивая по-русски: царь Кыдырь, Авдула называет Авдулем, покойного Джанибека - Чанибеком, но своё дело знает, как никто другой. Алексию становится понятно, в конце концов, что Хидырь, главная опора суздальского князя, не так уж прочен на троне и можно "пособить" ему этот трон поскорее потерять, что у него нелады со старшим сыном и с внучатым племянником Мурутом, что Мамай таит свои особые замыслы и теперь уже стал намного сильнее других темников, что объявился уже третий самозваный сын Джанибеков, не то Бердибеков - Кильдитек, не менее кровожадный и жестокий, чем двое предыдущих, что неспокойно в булгарах, что замышляет новый переворот хан Тагай, что ожидается, по всем приметам, суровая зима и, значит, возможен джут и голод в степи, и что всем дерущимся ханам и бекам необходимо русское серебро для подкрепления своей власти или домогательств власти.

Монашек получил устные наказы, получил заёмные грамоты к русским купцам в Сарае и Бездеже, по которым возможно получить серебро для подкупа ордынских беков, и, накрыв голову и лицо накидкой, удалился в ночь.

Алексий вздохнул, сидел, понурясь, глядя в огонь свечи, почти забыв про Леонтия.

– Разваливает Орда!
– нарушил молчание Станька.
– Стойно Цареграду!

Митрополит молчал. Станята, осмелев, продолжил:

– Скоро ордынские ярлыки будет мочно покупать, как грибы на базаре, кадушками!

Алексий повёл головой. Улыбнулся одними губами. Помолчал. Погодя сказал:

– Ты, поди, повались! То, что мы творим ныне, греховно, Леонтий! Но я обещал крёстному, что возьму его грех на плечи своя! Поди! Кликни мне служку с сеней.

И когда уже Станята стал выходить, шепнул, глядя в огонь:

– Господи, прости мне и в этот раз по великой милости Твоей!

Глава 19

Когда Хидыря зарезал во дворце его сын, Темир-Ходжа, в Орде наступил кровавый ад. Выдравшиеся из замятни купцы и русские ратные доносили, что Золотой Орды, по сути, уже нет. Мамай поставил своего хана Авдула, но в Сарае сидит Мурут, сменивший зарезанного Мамаем Темир-Ходжу, и не желает отдавать власть. Булгары захватил Булат-Темир, мордовские земли - Тогай, и только русский улус продолжает поддерживать законную власть в Сарае. Вот тут суздальский князь, Дмитрий Константиныч, возложивший свои упования на Хидыря, понял, что престол под ним закачался. Дионисий призывал его старшего брата Андрея восстать и свергнуть Орду. Но у Нижнего Новгорода, дважды разгромленного и сожжённого татарами, не было на то ни сил, ни желания. Андрей понимал лучше братьев, что с Ордой им не совладать. Да, кроме того, Борис, третий брат, намерился в днешней суете засесть Нижний Новгород под братом Дмитрием, чем обессилил суздальский княжеский дом.

Дмитрий Константиныч, узнав о том, что Алексий перекупил у хана Мурута ярлык на великое княжение, вскипел, но... полки не были собраны, а собранные редели на глазах, измена Бориса разрушила всё дело, и приходилось уступать Москве. И никто ещё не знал, что Алексий одновременно вёл переговоры с Мамаем.

В марте Дмитрий Московский со многими боярами прибыл во Владимир и венчался вторично великим владимирским князем, теперь уже по ярлыку хана Авдула, доставленному послом из Мамаевой Орды, подтвердившим, что великое княжение отныне переходит в вотчину московского княжеского дома.

Из Владимира великий князь Дмитрий прибыл в Переяславль, а оттуда в Москву. Здесь тоже устраивались пышные торжества. Пришёл по зову владыки с Киржача игумен Сергий, и Алексий заставил своего воспитанника сойти с княжеского креслица и встретить радонежского игумена в дверях, поклонившись ему.

Бояре, наблюдавшие эту сцену, понимали, что присутствуют при очередном замысле Алексия, и потому все в очередь приветствовали одетого в простое суконное дорожное платье русоволосого инока. Впрочем, молва о Сергии разошлась уже широко и многие из бояр приветствовали радонежского игумена с неложным почтением.