Чтение онлайн

Дмитрий смотрел на рослого сухощавого монаха, который когда-то являлся к ним в княжеский терем, с опаской. Увидел и лапти, и грубый наряд и, начитанный в житиях, заметя к тому же общие знаки внимания, решил, что перед ним - живой святой, и потому облобызал руку Сергия истово и прилежно.

Сергий чуть улыбнулся коренастому, широкому в кости подростку, благословил князя и занял предложенное ему место за пиршественным столом, хотя пил только воду и ел только хлеб с варёной рыбой и капустой. Дары, содеянные многими боярами во время и после трапезы, распорядился принять своему келарю и троим спутникам, пришедшим с ним, наказав не забыть купить воска и новое напрестольное Евангелие для обители.

Пир и чести были ему в тягость, но он понимал, что всё это - нужно Алексию, как и прилюдная, ради председящих великих бояр, встреча с князем, которого он уже видел прежде и охотно встретил бы опять в домашней обстановке, а не на княжеском пиру.

В этот вечер Алексий особенно долго стоял на вечернем правиле. Долго молился, а окончив молитву, долго ещё стоял на коленях перед иконами, закаменев лицом. И не о Господе он думал, не о словах молитвы. Иной лик стоял перед ним, и тот лик усмехался ему в полутьме покоя, ибо то был лик покойного крёстного, Ивана Данилыча Калиты.

– Здравствуй, крестник!
– услышал он.

– Здравствуй, крёстный!
– ответил и ощутил волнение во всех своих членах и в

строе души.

– Ну как тебе, крестник, ноша моя?
– спросил голос. И, не дождавшись ответа, сказал.
– Тяжело тебе, крестник?

– А тебе?
– спросил Алексий, с трудом размыкая уста.

– Мне - тяжело!

– И мне - тяжко!
– сказал Алексий.

– Веришь ты по-прежнему, что ко благу была скверна моя?

– Но ведь не свершилось нахождения ратей, ни смерды не погинули, и растёт, ширит, мужает великая страна! Погоди! Не отвечай! Ведь иначе мы уже теперь были бы под Литвой!

– А цена власти? В грядущих веках?

– Царство пресвитера Иоанна, Святую Русь, страну, где духовное будет превыше земного, мыслю я сотворить!
– сказал Алексий, поднимая глаза к иконам и ощущая на плечах груз протёкших годов.

Свеча потускнела. Всё было в сумраке, и то, что мглилось перед ним, будучи головой крёстного, издало смешок:

– А создаёшь твердыню земной, княжеской власти! Чем станет твоя Святая Русь, егда восхощут цари земные сокрушить даже и православие?!

– Ты что, видишь... Ведаешь грядущее, крёстный?
– спросил, покрываясь потом, Алексий.

– Я не вижу, не ви-и-ижу-у-у... не вижу ни-че-го!
– пропела голова, и голос теперь был не толще писка комара.
– Мой грех, крестник, неси теперь на себе!

Станята, подошедший к двери моленного покоя, чтобы позвать наставника ко сну, услышав два голоса, остоялся, на ослабевших ногах, сполз на пол, часто крестясь и беззвучно творя молитву...

И снова чума свирепствовала в Русской земле.

Монах-летописец задумался. Перо застыло в его руке. Удары колокола звучали над его головой. Хоронят и хоронят! Чей-то завтра черёд? Он растёр глазницы, склонился над книгой. Грядущим поколениям, для тех, кто останется жить, вывел полууставом: "Немочь то етая такова: преже яко рогатиной ударит за лопатку или под груди, или меж крыл, и тако разболевся, человек начнёт кровью харкати, и огонь зажжёт внутри, и потом пот, та же дрожь, и полежав един день или два, а редко того, кои три дни, и тако умираху. А иные железой умираху. Железа же не у всякого бываше в едином месте, но овому на шее, а иному под скулой, а иному под пазухой, другому за лопаткой, прочим же на стегнах... И тоже, много трои дён полежат!"

Летописец перечитал написанное и начал креститься. В глазах, когда он прикрывал веки, - опустелые городские улицы и трупы... В ушах - колокольный звон.

Глава 20

В детской памяти Варфоломея Ростов помнился великим городом, с огромными палатами княжеского дворца, с огромым собором, многолюдным и шумным. Теперь всё как бы принизилось, уменьшилось и в размерах, и в своём кипении.

И всё-таки сердце дрогнуло, когда Сергий увидел Григорьевский затвор, где учился Стефан, и где соученики дразнили Варфоломея Святым Букионом. Захотелось войти в тот покой училища, сесть на знакомую скамью... Сдержал себя. С усмешкой подумал, что, сверши он такое, учитель, зная о нём, начал бы представлять его ученикам в пример и поучение, как лучшего своего воспитанника... Где-то они все, те мальчишки, ставшие мужами? И о чём бы он мог нынче, при встрече, толковать с ними, выросшими и прошедшими жизнь? О детских шалостях, давно позабытых? О событиях, княжеской борьбе и прочем? А они как бы стали смотреть на него, отыскивая в нём прежнего Букиона, не справлявшегося с грамотой? И Иисус не сумел у Себя на родине в Назрете совершить никаких чудес! Ибо нет пророка в своём отечестве. А достигнутое тобой в жизни... Разве что зависть вызовет у прежних друзей!

Не надо посещать покинутых мест твоего детства! Пусть они останутся теми, какими были прежде! И те друзья пусть так и останутся детьми! И те свары, и детская любовь, и твои тогдашние мечты и ошибки - пусть всё это остаётся в воспоминаниях юности и не вторгается в дела и помышления сегодняшнего дня!

Тогда, в те годы, он не знал, не видел князя Константина Васильича, теперь состарившегося, угнетённого годами, трудами и неудачами. Но и князь ничего не ведал о юности Сергия и принял его, предупреждённый владычным гонцом, как известного подвижника, игумена, которому покровительствует митрополит Алексий. И Сергий не стал напоминать князю ни о своей молодости, ни о покойном родителе.

Он только смотрел на князя, и на того нисходила Тишина. Высказав свои обиды, в чём-то и повинившись перед представителем Алексия, Константин Васильич замолк и ощутил ту усталость, что приходит с возрастом, и то стремление к покою, о котором не мыслил до сего дня. Он понял, что отпущенный ему Господом срок подходит к концу, что та независимость от Москвы, которую он добыл в Орде в пору безвременья, сейчас, с возвращением Алексия, ничего не стоит и вызовет новые военные осложнения, а если к тому же владыка Алексий поладит с Мамаем, то ещё и нового татарского нахождения может ожидать Ростовская земля. Тем паче, ограбленный татарами по пути из Сарая, он понял, что такое - татарский разор. И странно, что о делах княжения Сергий говорил меньше всего, но его увещевания и слова о Боге и Вечности, о Мире и Любви, вели к тому, что Ростову нужно вернуться к тому, что было при Калите и Симеоне Гордом. Разве суздальский князь... Но и суздальский князь вряд ли выдержит состязание с Москвой теперь, когда Алексий взял в свои руки мирскую власть в княжестве.

Через год Константин Васильич уступил власть в Ростове своему племяннику, Андрею Фёдоровичу, за спиной которого стояла ратная сила Москвы, уступил без спора и ратных сшибок, уехав доживать в Устюг.

Иноки Фёдор и Павел, заранее извещённые владыкой, ждали Сергия у порога княжеского дворца. Они уже имели в руках студитский общежительный устав, и на Сергия обрушили град хозяйственных и иных вопросов, которые троицкий игумен отвёл от себя, иное изъяснив, а иное возложив на упование устроителей, заговорив о главном: о воспитании иноков в навыках общежительной дисциплины, не угашая стремлений каждого, чтобы не подавить, но совокупить и направить энергию каждого на избираемое тем действование.

Обитель во имя Бориса и Глеба, князей-мучеников, погибших, чтобы не затевать братней княжеской которы, была основана в восемнадцати верстах от Ростова и процветала и умножалась с течением веков, в свой час одевшись каменной украсой, собором, ожерельем башен и стен, с тройной аркой ворот под вознесённой над ней надвратной церковью.

В троицком игумене была сила, позволявшая ему основывать всё новые общежительные монастыри, эти университеты древности, в которых знания постигались в строгом духовном обрамлении, сопровождаясь парением Духа и отречением от мирских забот, в которых готовились деятели, способные на героизм самоотречения и на Любовь, завещанную нам Учителем Истины. И вся последующая история нашей страны это история возгорания и угасания Духа, в зависимости от чего творилось и всё прочее.