Светоч русской земли
Шрифт:
***
Метёт. Снег залепляет глаза. В снежной круговерти темнеют оснеженные и снова ободранные ветром, крытые дранью и соломой кровли боярских хором. Тын то проглянет зубьями своих кольев, то снова скроется в потоке снегов. Деревня - мертва, оттуда все убежали в лес. Только здесь чувствуется еле видное шевеление. Мелькнёт огонь, скрипнет дверь, промаячат по-за тыном рогатина и облепленный снегом шелом сторожевого. В бараньих шубах сверх броней и байдан, кто с копьём, кто с рогатиной, кто с луком и стрелами, кто с мечом, кто с саблей, кто с шестопёром, а то и с булавой да топором, они толпятся во дворе, смахивая снег с бровей и усов, оробелые, ибо что смогут они тут, если татарские рати Туралыкова и Федорчукова, что валят сейчас по-за лесом, отходя от разгромленной, сожжённой Твери, волоча за собой полон и скот, вдруг пожалуют к ним, на Могзу и Которосль? Недолго стоять им тогда в обороне! И счастлив останется тот, кого не убьют, а с арканом на шее погонят в степь! Ибо татары громят и зорят всё подряд, не глядя, тверская или иная земля у них по дороге. В Сарае уже ждут купцы-перекупщики. Давай! Полон, обмороженный, слабый, пойдёт за бесценок, а семью, своих татарок, тоже надо кормить! С маху бьёт ременная плеть: "Бега-а-ай!" Полоняники, втягивая головы в плечи, бредут через сугробы, падают, встают, ползут на карачках, с хрипом, выплёвывая кровь, умирают в снегу. "Бега-а-ай!" Гонят стада скотины. Блеянье, рёв не доенных голодных коров, ржание крестьянских, согнанных в табуны коней тонут в вое и свисте метели. Обезножевшую скотину, прирезав и пихнув в сугроб, оставляют. Волки бегут за татарскою ратью. Вороны, каркая, срываются с трупов и снова падают вниз, сквозь метель.
За воротами боярских хором царапанье, не то стон, не то плач. Отворилась калитка, ратник побрёл ощупью, выставив остриё ножа. Наклонился, спрятав нож и натужась, поволок под мышки комок лохмотьев с долгими, набитыми снегом волосами, свесившимися посторонь! Баба! Без валенок, без рукавиц...
– Тамо! - прошептала она, - тамо, ещё! - И махнула рукой, закатывая глаза.
– Где?! - закричал ей в ухо ратник, стараясь перекричать вой метели.
– Тамо... За деревней... бредут...
Распахнулись створы ворот. Боярин Кирилл, в шубе и шишаке, правил конём. Яков держал одной рукой боевой топор и саблю господина, другой вцепившись в развалы саней, пытался, щуря глаза, рассмотреть что-либо сквозь потоки снежного ветра. Сани нырнули, конь, окунувшись по грудь в снег, отфыркивал лёд из ноздрей, тяжко дышал, в ложбинах, извиваясь, почти плыл, напруживая ноги.
Вот и околица. Конь попятился, натягивая на уши хомут. Чья-то рука тянулась из белого дыма, чьи-то голоса не то выли, не то стонали во тьме.
Яков, оставив оружие, пошвырял их в розвальни и закричал:
– Все ли?
– Все, родимый! - ответили из тьмы.
– Девонька ишо была тута! Ма-ахонькая!
Конь, уже завернув, побежал, разгребая снег, и, прянув, дёрнулся в сторону. Кирилл, нагнувшись, подхватил едва видный комочек обмороженного тряпья и бросил в сани. Конь шёл тяжёлой рысью, изредка поворачивая голову, смотрел назад...
В хоромах беглецов затащили в подклет. Там снегом стали растирать обмороженных и вливать во рты горячий сбитень.
Пламя лучин металось в четырёх светцах, дымилось корыто с кипятком. Мария, со сведёнными судорогой скулами, забинтовывала руку обмороженного мужика, а тот, кривясь от боли, скрипел зубами, и бормотал: "Спаси Христос... Спасибо тебе, боярыня!" Стонала, качаясь и держась за живот, старуха. Метались слуги. Сенные девки, расплёскивая воду, обмывали потерявшую сознание беременную бабу. Голова на тонкой шее свесилась вбок, тонкие, распухшие в коленях и стопах ноги, покрытые вшами, волочились, цепляясь, по земи, никак не влезали в корыто.
Стефан путался под ногами, силясь помочь, хватал то одно, то другое, искал, кого бы послать на поварню.
– Живей! Ты! - закричала мать, - где - горячая вода?!
И он схватил ведро и понёсся за кипятком.
Другой мужик, в углу, кривясь, отрезал себе ножом чёрные пальцы на ногах. Одна из подобранных жёнок вставляла новые лучины в светцы. Кто-то из слуг раздавал хлеб...
Кирилл, весь в снегу, вошёл, пригибаясь под притолокой, и передал жене тряпичный свёрток. Мария, охнув, опустилась на колени:
- Снегу! Воды!
Девочка лет пяти-шести открыла глаза, стала пить, захлёбываясь и кашляя; хриплым голоском, цепляясь за руки боярыни, стала тараторить:
– А нас в анбар посадивши всех, а матка бает: ты бежи! А я пала в снег, и уползла, и всё бежу, бежу! Тётка хлеба дала, ото Твери бежу, где в стогу заночую, где в избе, где в поле, и всё бежу и бежу, - свойка у нас, материна, в Ярославли-городи!
Глаза у девчушки блестели, и видно, что она уже бредила, повторяя: "А я всё бежу, всё бежу..."
– В жару - вся! - сказала мать, положив ей руку на лоб, и шёпотом прибавила.
– Бедная, отмучилась бы скорей!
Стефан стоял, присгорбясь. Он притащил дубовое ведро кипятку и, коверкая губы, смотрел, не понимая, не в силах понять, постичь. От Твери?! Досюда? Столько брела? Такая сила жизни! И - не уже ли умрёт?!
Мать задрала рубаху и показала. На тельце лоснились синие пятна, поднявшиеся уже выше колен, в паху и на животе. "Не спасти!" - сказала мать. У неё - чёрные круги вокруг глаз, она смотрела на девочку и шептала:
– Господи! Такого ещё не видала!
– Унеси в горницу! - приказала она сыну. Стефан наклонился над дитятей, но, ощутив смрад гниющего тела, не выдержал, закрыл лицо руками и бросился прочь.
Мария, натужась, подняла ребёнка и понесла, пригибаясь под притолокой, вон из дверей. Она не заметила, с натугой одолев крутую лестницу, что за ней топочут ножки, и в горницу прокрадывается Варфоломей. Мария, в темноте уронив девочку на постель, долго била кресалом. Наконец трут затлел, и свеча загорелась. И тут, оглянувшись в поисках помощи, она увидела своего пятилетнего малыша, который смотрел серьёзно и готовно и, не дав ей открыть рта, предложил:
– Иди, мамо! Я посижу с ней!
Мария, проглотив ком в горле, кивнула и прошептала:
– Посиди! Скоро няня придёт! Вот, - она пошарила в глубине закрытого поставца, - молоко, ещё тёплое. Очнётся, дай ей! - И, шатнувшись в дверях, ушла туда, вниз, где её ждут, и где без хозяйского глаза всё пойдёт вкривь и вкось.
Девочка, открыв глаза, посмотрела горячечно. Варфоломей подошёл к ней и стал гладить по волосам.
– А я всё бежу, бежу...
– бормотала девочка.
– Добежала уже! Спи! - сказал Варфоломей. - Скоро няня придёт! Хочешь, дам тебе молока?
– Молоко! - повторила девочка и, расширив глаза, смотрела, как Варфоломей наливал молоко в глиняную чашечку и подносил ей. Девочка стала пить, захлёбываясь и потея. Потом, отвалившись, показала глазами и пальцем: "И ты попей!" Варфоломей поднёс чашку ко рту, обмакнул губы в молоко и кивнул ей: "Выпил!" Девочка смотрела на него. Жар то усиливался, то спадал, и тогда она начинала что-то понимать.
– Я умираю, да? - спросила она склонившегося к ней мальчика.
– Как тебя зовут?
– Ульяния, Уля!
– Как и мою сестру! - сказал мальчик.
– А тебя как?
– Варфоломей.
– Олфоромей! - повторила она, и спросила:
– Я умираю, да?!
Варфоломей, который шёл за матерью снизу, и видел и слышал всё, кивнул головой и сказал:
– Тебя унесут ангелы. И ты увидишь Фаворский Свет!
– Фаворский Свет! - повторила девчушка. Глаза у неё начали блестеть, жар поднимался волнами.
– И пряники...
– прошептала она, - тоже!