Чтение онлайн

Всё это требовало и высокой техники, и высочайшей организации труда, и толковой, совестливой, знающей администрации. И всё это было, и составляло основу и силу Руси, ту силу, на которую опирались русские князья, "собиравшие" землю. Но было и другое в ту пору на Руси! Был духовный упадок, разброд в князьях, свары и ссоры, обернувшиеся неспособностью организовать сопротивление орде Батыя: многие города сдавались без боя, воеводы прятались, чая пересидеть беду, великий князь Юрий бросил стольный город Владимир с семьёй на произвол судьбы и на поругание врагу и погиб на Сити, где монголы не столько ратились с русичами, сколько истребляли бегущих. Редкие всплески героизма пропадали впустую, ибо ратники княжеских дружин, не овеянные духом жертвенности, думали больше о наживе, чем о защите страны, и когда им пришлось встретить грозного и сплочённого врага, бежали.

В те же годы ростовщичество иссушало Владимир едва ли не страшнее, чем татарское разорение, разброд власти тяжелее всего ложился на плечи смердов, которых зорили все подряд, бояре тонули в роскоши, в городах возводились белокаменные храмы, ювелирное дело достигло неслыханной высоты и совершенства. И в этой богатой, изобильной и обширной стране граждане буквально съедали друг друга, забыв о христианском Братстве и Любви... И татарский погром был карой за грехи.

И потому главными проблемами тех двух столетий (XII - XIV) были проблемы не бытия, а духовной жизни, осознания Русью своего единства в братней Любви всех русичей, и своего назначения в мире, осознания всеми гражданами своей жертвенной предназначенности, без чего не вышла бы русская рать на поле Куликово и не состоялась бы, не возникла из небытия Московская Русь.

Глава 16

На том мерине, который был вручён ему с младшим братишкой в общее пользование, Варфоломей и приехал в Ростов, в училище, постигать чтение и письмо. Он отправился учиться на шестом году жизни.

Ростов ошеломил ребёнка. Он тут бывал не один раз, но всегда с родителями, в отцовском возке, чаще всего рядом с матерью. Но сегодня всё было иначе. Они одни подъехали со Стефаном к коновязям. Множество коней в богатых уборах, иные под шёлковыми попонами, множество разодетых стремянных, смех, шутки, ржание и топот коней, - всё разом ринулось на него.

Старик Прокофий принял повод его коня, и Варфоломей уже со страхом, выпростав ноги из стремян, сполз со спины лошади на почти лишённую травы, истоптанную копытами и усыпанную навозом землю. Тут, ныряя под брюха коней, увёртываясь от копыт, он заспешил за Стефаном, который шагал, почти волоча Варфоломея за собой. Одну ручонку вдев в ладонь брата, другой поддерживал торбу с Псалтырью, писалом и вощаницами (туда же был положен и берестяной туесок с куском пирога и парой крутых яиц с завёрнутой в тряпицу солью), Варфоломей вертел головой, стараясь не потерять дороги, не заблудиться, если бы пришлось идти одному, среди этих теремов, возвышенных крылец, коновязей, телег и заборов, и, чувствуя: оставь его Стефан одного, и он уже дороги назад не найдёт!

Но ещё хуже стало, когда поднялись по ступеням, и Стефан, поговорив с кем-то в лиловой шёлковой рясе, оставил его в толпе детей, и его уже кто-то дёрнул за торбу, в которую Варфоломей вцепился двумя руками, боясь потерять Псалтырь, и кто-то сзади взъерошил ему волосы, и какой-то мальчик, глядя на него, проговорил у него над ухом: "А! Стефанов брат!", а другой, толкнув его в спину, спросил: "Эй, ты! Отгадай, чего у мерина нет?" Варфоломей намерился дать обидчику сдачи, но, помыслив, решил всё вытерпеть, и стал про себя читать: "Дух твёрд созижди во мне..." За молитвой, однако, он не услышал, что всем было велено входить в келейный покой, и едва успел проскочить в дверь, уже позади всех, почти под ногами у толстого высокого наставника, который свёл брови, чуть не запнувшись о малыша.

В низкой палате, уставленной скамьями, он несколько мгновений, показавшихся ему долгими, не мог никуда сесть, ибо пареньки, уже занявшие все сиденья, подшучивая над новичком, передвигались к краю, как только он подходил к скамье. В конце концов, ему пришлось, уже под окрик учителя, сесть на первое сиденье, перед лицом наставника. И слушать, почти не понимая ничего, рокочущий голос, а сзади его продолжали пихать и чем-то подкалывать в спину, а сидящий рядом мальчик, расставляя ноги, то и дело задевал Псалтырь Варфоломея, которую он достал из торбы и положил на колени. Псалтырь, оказывается, пока была не нужна, и, охраняя её от падения, Варфоломей плохо слушал то, что говорил наставник. Когда же он понял свою оплошку, то, засовывая книгу в торбу, завозился и не поспел встать вместе со всеми, чтобы прочитать благодарственную молитву, и так был расстроен этим, что пропустил мимо ушей слова наставника, и позже других извлёк из торбы вощаницы и писало. Вощаницы надо было положить на левое колено, а писало взять в правую руку, между большим и указательным пальцами, щепотью, а он, перепутав, положил писало на безымянный палец и долго не мог понять, почему у него ничего не выходит.

Варфоломей не видел, сидя на первой скамье, что у большинства новичков выходит немногим лучше его, и думал, что он – один такой неумелый и что на него гневается, сводя брови, наставник. Он всё время ожидал удара тростью, вспотел от усилий, и уже ничего не понимал, только слышал высоко над собой гудение голоса, и дрожащей рукой проводил разлезающиеся вкривь и вкось извилины на покрытой воском дощечке, не связывая их с тем, что говорил учитель и повторяли хором, нараспев, ученики. Сверх того ему захотелось по малой нужде, и он даже немножко намочил порты, пока сидел и терпел, сжимая колени.

Он уцепился за руку Стефана, когда настал перерыв, и брат зашёл проведать Варфоломея. Он даже Стефану постыдился признаться в своей оплошке, слава Богу, что брат понял всё, и свёл его туда, куда ходили за нуждой мальчишки. Впрочем, Стефан был с ним не долго, и снова Варфоломей остался один в толпе сверстников, среди которых лишь двое-трое были ему знакомы. Младший Тормосов подошёл к Варфоломею. Но едва они взялись за руки, как Тормосова затормошили и оторвали от Варфоломея и утащили за собой мальчишки, а Варфоломей, отброшенный, прислонился к тыну и, пихнув от себя приставалу, стал читать шёпотом молитву, чтобы не слышать грубых шуток и зазорных слов сотоварищей.

Вскоре дружина малышей устремилась в учебный покой.

Наставник теперь был иной, и вощаницы, за которыми полез Варфоломей, не понадобились. Учили пению. Тут дело пошло лучше. Голос у Варфоломея был чистый и высокий, но и тут получилась заминка, ибо тот склад, которым пели дома и которому его учила мать, разнился от принятого в училище.

После урока пения все достали завтраки и тут же, на скамьях, устроились есть. Варфоломей, поискав глазами, нашёл мальчика, у которого был на завтрак только серый ржаной коржик, и предложил тому яйцо. С опозданием узрев ждущие глаза другого мальчика, у которого была в руках только корка хлеба, отдал тому и второе яйцо вместе с солью, а сам съел оставшийся у него кусок пирога, запив его водой из ушата, из которого, в очередь, передавая друг другу берестяной ковш, пили все мальчишки.

После перерыва, хором, читали молитвы. После учились считать, перекладывая перед собой ивовые палочки. (Варфоломей приметил, что многие ребята начали играть, возводя из палочек домики и колодцы.)

К концу занятий у него от шума, духоты и многолюдства болела и кружилась голова, и он чувствовал себя маленьким, несчастным и брошенным. Во сто раз легче было ему воевать с шалунами на деревне! Стефан появился перед ним словно Господне спасение или дар Небес. Он отвёл брата к коновязям, где Варфоломей, уже почти с рыданием, вскарабкался на коня, и тут, с седла, обозрев площадь, и терема, и церкви, и собор перед собой, почувствовав, что полный муки и страха день уже позади, приободрился и, вздохнув, начал приходить в себя.