Чтение онлайн

На переменах слуги сняли верхние, залитые вином и жиром скатерти, под которыми в несколько слоёв лежали свежие, подливали и подливали в кубки вино. В перерывах в зал вступили жонглеры, фокусники, певцы. Два рыцаря долго дрались на мечах, высекая искры. Соня потащила Василия из-за стола, в ряды танцующих. У княжича заплетались ноги, он едва не падал, закружась, но не покидал круг.

– Не пей больше!
– сказал ему за столом Данило.
– Смотрят на тебя!

Но вот король начал раздавать подарки панам; вот все повалили во двор - смотреть на турнир.

Тут Соня подхватила Василия:

– Давай убежим!

– Куда?
– спросил сунувшийся к ним Данило Феофаныч.

– Кататься!
– сказала Соня, смеясь.

– Постой!
– старик поспешил следом.
– Возьми молодцов! Кого из наших кметей с собой!

И вот они понеслись, обгоняя свою свиту. Проскакав в опор по улицам Казимержа, вылетели за город.

Софья гнала коня, разгоревшись лицом и изредка посматривая на отстающего Василия. Замелькали первые деревья. Софья свернула на тропинку, сделав знак своим литвинам, и те отстали, задержав русичей с собой. Мелькнула чья-то хоромина с соломенной крышей, гумно, скирда хлеба. У скирды Софья соскочила с коня. Василий, едва не упав, спешился тоже. Соня смеялась, протягивала к нему руки, прижимаясь к пахнущей хлебом скирде. У Василий замглилось в глазах, он ринулся к ней, наталкиваясь на её протянутые руки, отбрасывая их и снова наталкиваясь. Соня продолжала хохотать, отпихивая его, сверкая зубами. Наконец, Василий прорвался, обхватив девушку, вдавил её в скирду и стал целовать лицо, щёки, нос, губы... Она сначала отбивалась и вдруг затихла, обняла, и они застыли в поцелуе. Неведомо, что бы произошло следом, но Соня отпихнула его, прислушавшись: "Едут!
– сказала и, ухватив его за кисти рук и прижав ладони Василия к своим грудям, глядя ему в глаза, спросила.
– Сватов пришлёшь? Не изменишь мне, князь?
– И на кивок Василия выдохнула.
– Верю тебе!
– И притянула к себе, поцеловала и отбросила.
– Едут!"

Василий стоял, ошалевший, подскакавший русский дружинник подвёл ему отбежавшего коня, а литвины поймали и подвели каурую кобылу Софьи.

Они взобрались в сёдла, тронулись рысью, потом перешли на шаг, поднимаясь по тропинке в гору, откуда показался им Краков, украшенный стягами.

– У тебя на Москве - так же красиво?
– спросила Софья.

– Нет! По-иному!
– ответил Василий.
– У нас рубленые терема, токмо Кремник да церкви - камянны... А так - боры! Раздолье! Далеко видать! Да... Узришь сама!

Софья глянула на него искоса и опустила глаза, чтобы Василий не увидел её победоносной улыбки.

Глава 6

Киприан отложил гусиное перо и отвалился в креслице, полузакрыв глаза. Перевод "Лествицы" Иоанна Синаита был закончен и, кажется, выполнен как должно, без излишней тяжести и темноты слога. Творя эту работу, Киприан отодвигал в сторону сложные извивы политических интриг, постоянного лавирования между русскими и литовскими володетелями, постоянной борьбы с подкупами, ложью и изменой, разъевшей город Константина.

"Близок - закат!" - подумал он, и мысли перенеслись к Дмитрию, так и не простившему ему бегства из Москвы. Отказавшись от помощи Киприана, Дмитрий обрёк себя на излишние трудности, из которых он не выбрался и по сей день.

В каменное полукруглое окно кельи задувал ветерок. Был конец апреля. Там, в этом сияющем полукружьи, царила весна, всё цвело и благоухало. Если выйти сейчас за ворота, встретишь старика Папандопулоса с осликом, развозящего корзины с живой рыбой. Эконом Студитского монастыря тоже пользуется его услугами. Папандопулос - стар и согбен. Кожа у него на лице от солнца и времени тёмно-оливкового цвета, руки в узлах вен и мозолях. Но когда бы и через сколько лет Киприан ни приезжал сюда, всякий раз встречал этого старика с осликом. И казалось порой: пройдут века, рассыпятся мраморные виллы, а Папандопулос или такой же, как он, другой старый грек всё будет возить рыбу с пристани в таких же корзинах, и так же останавливаться у ворот, цепляя безменом рыбьи тела, и прятать полученные медяки в складки своего плаща. Будто время, властное над прочими, невластно над ним - до того, что тянуло спросить: не застал ли он ещё Гомера или аргонавтов, проходивших мимо этих берегов за золотым руном?

...И что бы стоило остаться в монастыре, махнуть рукой на все эти дрязги в секретах патриархии! Он вспомнил покойного Дионисия Суздальского и покрутил головой. Ему, приложившему руку к этой смерти, стало пакостно, и теперь, когда совершившееся совершилось, он не чувствовал к мёртвому митрополиту никакого зла, до того, что готов был сочинить энкомий в его честь. Всё-таки совершаемое чужими руками можно при желании и не приписывать себе! Вот это рукописание жития, переводы книг, вот этот его труд останется! Останется и перейдёт в грядущие века! А судьба архиепископа Дионисия... Что ж! Мир праху его! Он не желает ему в загробной жизни никакого горя!

В окно донёсся крик ослика и шум голосов. Верно, Папандопулос ввёл своего осла во двор обители и сейчас торгуется с экономом... Как бы там ни было, но перевод "Лествицы" окончен, и следовало просить патриарха и клир отпустить его в Литву спасать тамошние церкви от уничтожения. Зимой католики начнут крестить литвинов, и надо добиться, чтобы хотя бы православных оставили в покое!

В том, что ещё не приехавшего Пимена снимут, а его поставят митрополитом на всю Русь, он почти не сомневался... Если генуэзцы всё-таки не настоят на своём! Они теперь - уже не хозяева в Царьграде! И пока хозяевами являются не они, эта неопределённость всё будет тлеть, доколе... А что - доколе? Допустит ли его Дмитрий в Москву, даже и после утверждения его кандидатуры патриаршим синклитом? И вся эта грызня и разномыслие творятся перед лицом уверенных в себе и настырных латинских легатов! Как жаль, что уже нет Филофея Коккина! И этот император, готовый на унию с Римом, готовый на что угодно, лишь бы ему не мешали охотиться за очередной юбкой! Всё было плохо тут, в Царьграде, плохо было и в Вильне и в Киеве... Православная церковь крепка была только на Москве, но туда его и не пускали!

Надо добиваться, чтобы его отправили в Литву. Встретиться с княжичем Василием, наследником московского престола, а там... А там всё в руке Господа, долженствующей, в конце концов, благословить его, Киприана, на Русскую митрополию!

Нет! Не сможет он остаться рядовым иноком, да даже и настоятелем монастыря... После всего, что было, после этой многолетней, изматывающей борьбы за высшую власть в Русской церкви! И уступить и принять католическое крещение, как втайне предлагалось ему, стать, если повезёт, даже и кардиналом римского папы, он не может. Православие слишком у него в крови, в душе. Он не нужен там, там ему нечего станет делать! Не нужны его переводы греческих книг на славянский язык, поскольку богослужение у них идёт на латыни, не нужны знания, не нужен исихазм, объявленный наваждением и обманом Духа в римской церкви... В той, что за деньги продаёт отпущение грехов, замещая уже не святого Петра - Господа! За плату! С Содомом и Гоморрой сравнились они своим нечестием!

Мстительное чувство как поднялось, так и угасло. Осталось одно: не мешать! "Не надобен. А ненадобен тем, кои не приемлют мя!" - прошептал Киприан, закрывая глаза, и узрел ледоход на великой русской реке: серо-синий лёд, с шорохом и гулом ныряющий в синих волнах, рубленые городни с кострами бревенчатых башен над рекой и издали видный над синей водой на зелёном берегу алый сарафан горожанки, что с полными вёдрами на коромысле поднимается в гору от воды... И колокольный звон, плывущий над водой...

Недавно, глянув в зеркало, Киприан увидел, что уже весь поседел. Посеклись волосы, начала обнажаться макушка головы, каштановая некогда борода стала серой... Нет, не должен он ждать здесь приезда Пимена! Надо уезжать в Литву! Надо доказать, что ты по-прежнему нужен, что без тебя не обойтись на православной церковной ниве! Иначе вся его жизнь перечёркнута, прожита впустую. Киприан открыл глаза. Осёл давно умолк, но за окном всё так же слышался разговор. Папандопулос продолжал торговаться с экономом.

Киприан встал. Взял посох. Надо было снова идти к главному нотарию, потом в секрет хартофилакта, уговаривать синклитиков, льстить патриарху, единовременно угрожая отпадением Литвы в латинство... Выходя со двора, он уже оправился, твёрдо пристукивал посохом, распрямились плечи, и это был хоть и поседелый, но тот, прежний, деятельный и властный митрополит русской части Литвы Киприан, которого привыкли видеть и которого, в свою пору, слушались и уважали князья. Поднимаясь в гору, он опять узрел башню Христа на той стороне Золотого Рога, в Галате. Подумалось: стали бы русичи терпеть такое поношение под Москвой? Ой, ли! Давно бы уже и взяли Галату приступом и разметали их твердыни... А греки терпят!