Чтение онлайн

К трапезе был приглашён старец Геронтий. Алексий желал проверить своё впечатление сторонним, более объективным, чем его. И Геронтий, встав из-за стола, улыбкой одобрил выбор Алексия.

– Высокопреосвященного Феогноста нет во граде!
– сказал Алексий Стефану.
– А основанием новых обителей ведает только он. Но о вас с братом я ему сообщу. И вот что! Владыка будет днями в Переяславле. Я пошлю ему весть, а уж вы с братом сумейте расположить к себе преосвященного. Хотя бы знанием греческого!

Алексий улыбнулся, произнося это. Знанием греческого митрополита-грека прельстить было легче всего.

Алексий не высказал Стефану ничего больше, полагая, что не пришло время предлагать этому боярскому сыну намеченное для него Алексием, хотя в том, что Стефан не останется надолго в лесной чаще, у него сомнений не было. Однако каждому на пути к Цели нужен искус. Лучший воевода - тот, кто начинает ратником; мастер должен сначала побыть подмастерьем; церковный деятель - иноком. Отметив про себя умеренность Стефана в еде, Алексий повелел Стефану завтра осмотреть Москву и, больше не задерживаясь, пуститься в обратный путь, чтобы успеть к приезду Феогноста в Переяславль.

Стефан так и поступил. Он всё ещё не мог опомниться, ибо неожиданности начали сыпаться на него с утра. Москва оглушила многолюдством и бодростью горожан, гордых собой и задиристо-весёлых. Где-то под городом усталого путника давеча зазвала к себе и накормила горожанка, потом последовала эта встреча с Алексием, совместная трапеза с наместником митрополита. Затем... Да, конечно! Ростов был преисполнен каменного узорочья, и владимирские соборы казались сановитее и значительнее московских, небольших по сравнению, но уютных и даже праздничных. Но город! Лавки, ломящиеся от товаров, суета торга, изобилие иноземных гостей, крики зазывал, проезжающие верхами бояре в дорогой сряде, скопление на реке под горой лодей, паузков, насадов, чад и дым литейного двора... Здесь чувствовалась жизнь, молодость, дерзновение, которых уже не хватало старинным городам Залесья, пережившим свою славу. И Стефан поверил в Москву, прикипел сердцем, потянулся сюда, сдерживаемый лишь тем, что Алексий не предложил ему остаться у Богоявления, да ещё обязательством перед братом, про которого мгновениями он даже забывал, с раскаянием вспоминая о Варфоломее, который нынче ждёт его возвращения.

Он выстоял вечерню, оттрапезовал с Алексием, что, наезжая в Москву, останавливался у себя, в келье Богоявленского монастыря, которую держали для высокого гостя. Келейник уже изготовил постель для Стефана, уже и снедный припас на дорогу был ему приготовлен. И вот он стоит рядом со вторым по значению церковным иерархом на Руси, нежданно вознесённый судьбой на эту головокружительную высоту, и молится, ликуя Господа и Его славу за этот дар.

Алексий уже спал, всхрапывая, а Стефан всё лежал в темноте, перебирая впечатления дня, и не мог уснуть: жаль было потратить на сон эти часы приобщения к той жизни, о которой он мог только мечтать.

Смутен возвращался к себе в лесную чащу Стефан. Слишком ничтожной кинулась ему в глаза теперь их церковка, слишком неисходным и всё предприятие, вся грядущая жизнь в лесу. Он обозрел кучу нарубленного валежника - брат готовился к зиме, похвалил Варфоломея, который засветился, узрев брата, уставил стол их домашней снедью, столь жалкой перед тем, что он ел на Москве, что у Стефана едва не навернулись на глаза слёзы. Он достал из мешка копчёного осетра, бросил на стол: "Нарежь!" Потом извлёк "Устав", "Часослов" и напрестольное Евангелие, подаренные Алексием. Но брат не обрадовался осетру, больше - книгам. Посмотрел на него жалобно, сдерживая готовый вырваться вопрос, но не спросил, смирил себя. Когда окончили трапезу и помолились, Стефан сказал:

– Из утра идём с тобой в Переяслав! Феогност будет там! Я говорил с Алексием!

Варфоломей зарозовел и начал собираться в дорогу. Первая, едва заметная, трещинка прошла между братьями, не разведя, не поссорив их, но обозначив грядущее разделение судеб.

Глава 6

В Переяславле, церковной столице Московского княжества, Феогноста ждали давно, и, едва заслышав о приезде митрополита, к нему в палаты устремились иереи всех чинов и званий, монахи и игумены местных монастырей с нуждами, вопросами, тяжбами и просьбами. Однако Феогност, усталый с дороги, не принял никого и, сотворив молитву, улёгся спать. Здесь, в Переяславле, в отведённых ему палатах монастыря, он чувствовал себя лучше, чем в Москве или Владимире.

Он лежал, подложив повыше тафтяное изголовье под голову, натянув вязаную, собачьей шерсти, скуфью, и наслаждался теплом горницы, покоем и уютом ложа. Чуть слышно потрескивала свеча в стоянце. Пламя колебалось, и тогда по ликам иконостаса пробегали тени и блики света.

Он привык на Руси к рубленым хоромам. Оценил их благотворную для телесных нужд сухоту и легкоту. И сейчас, лёжа в своём покое, вдыхая запахи воска и сосновых брёвен, припоминал ордынское кирпичное узилище, куда его ввергали год назад, требуя полетней дани. Он всё-таки переупрямил и муфтия и казы, раздал взятки на сумму в шестьсот рублей, но от полетней дани, ссылаясь на прежние уряжения Батыя, отрёкся, сохранив свободу русской церкви. От тех дней его мысли перенеслись к тому времени, когда он впервые увидел деревянную, показавшуюся ему убогой Москву и бросил Калите слова о прилепом каменном зодчестве, теперь, может, и не высказанные бы им так легко в лицо великому князю. А Иван Данилыч не только стерпел, но и распорядился воздвигнуть четыре каменных храма! Нет, он так и не полюбил Калиту. И на Симеона перенёс частицу нелюбия к родителю. А жил с ними. С тем и другим. И труды прилагал к возвышению Московского княжества! Нынче, после ордынской беды, когда Симеон уехал, не дождавшись его, из Сарая, Феогносту снова припомнилось своё, притушённое Алексием нелюбие. Алексий! Вот без него он уже не чаял своей судьбы. Наместник стал ему за последние годы необходим. Алексий не только отправлял все хозяйственные дела церкви, но и освобождал митрополита от значительной части судебных дел по "Номоканону", правил монастырями, вёл переписку с Царьградом и Ордой... Ради Алексия надо было терпеть и даже любить князя Симеона, хотя на его, Феогноста, взгляд, великому московскому князю не хватало спокойствия характера и возраста. Потому он почти проиграл спор с суздальским князем, вынужден был отступиться от Нижнего Новгорода, и, если бы не пристрастие Джанибека, неведомо, чем бы окончил прю с прочими князьями Владимирской земли! Теперь близится спор с Литвой. Окажется ли Симеон на высоте в этом состязании? Как жаль, что литовские князья отвергают крещение! Сколь многое сосредоточено теперь на этом молодом и порывистом москвитянине, которому всё же не хватает мудрости и твердоты! Вот и новый брак не прибавил радости великому князю... Почто сиё? В греховном и бесстыдном поведении Семён не замечен и противоестественным порокам не подвержен... Нужно снова поговорить с Алексием. Да наставит великого князя Семёна на правый путь! Если надо - да и устыдит!

Потрескивала свеча. Митрополит смежил веки. Задрёмывая, возвращался мыслью то к родине, страждущей от турок, то к византийским богословским спорам, то к литовским неспокойным делам... Православная церковь приближалась к испытанию, и неясно даже: устоит ли она в веках, не погибнет ли, попранная латинами, уже днесь, на глазах последних её защитников, последних истинных христиан!

Утром Феогност поднялся рано. Предстоял трудный и хлопотный день: праздничная обедня, а вслед за тем приём просителей, разбор церковных дел и прочее.

На митрополичью службу стеклись попы, чуть ли не со всей волости, откуда-то из лесных глухоманей, из Берендеева и с Нерли. Приезжали кто верхом, кто в телеге, кто и пеш, с посохами в руках, вздев единую ветхую праздничную ряску из потёртого и порыжелого бархата, дарённого ближним боярином ещё отцу или деду, и передаваемую из рода в род. Входили в алтарь испуганно-сияющие, спеша принять благословение у самого, с радостью расхватывали освящённый митрополитом хлеб, кусочки просфор с вынутыми из них частицами, ели, стараясь не уронить ни крошки. Хор, собранный из лучших певцов города, поднимал на голоса праздничный распев, гудел, и казалось мгновениями - звучащие волны колеблют каменный собор Юрия Долгорукого, делая невесомыми своды храма.

В перерыве, когда задёргивалась завеса царских врат, Феогност приседал на горнее место, отирал шёлком потное лицо. Когда-то такие многочасовые служения давались ему без труда. Годы катят к закату! Пора вновь и вновь хлопотать о постановлении Алексия на его место, когда Феогносту придёт пора переселяться в Жизнь Вечную...

Выходя со свитой из собора мимо стеснившихся по сторонам прихожан, открывая дорогу главе церкви, Феогност заметил двух молодых мужей, уставившихся на него, судя по платью, монаха и мирянина, видимо братьев. Монах был высок, сухоподжар и широкоплеч, с резким очертанием лица и огненосным взором. А мирянин, его спутник, выделялся в толпе чистотой молодого лица. Схожие в чём-то, в ином они отличались один от другого. Заметив, Феогност замедлил шаги, глянув на братьев, спросил: "Кто - таковы?" - монах проговорил просьбу о встрече.

– Потом, после!
– сказал Феогност, взглядом отсылая просителя к протопопу: пусть разберёт и доложит, может, дело разрешимо и без его участия?

Затем Феогноста отвлекли монашеские дела, и до позднего вечера разбирая поземельные тяжбы, уча и налагая епитимьи, изъясняя тонкости служебного устава сельским иереям, Феогност запамятовал о тех двоих и припомнил лишь перед сном, по докладу келейника, повестившего, что боярские дети из Радонежа, Стефан и Варфоломей, мыслят устроить вдвоём монастырь и пришли за освящённым антиминсом. И о том-де ходатайствует Алексий, прося отнестись к просителям со вниманием. Только тут Феогност вспомнил о приписке, которой сопроводил наместник отчёт о делах в Селецкой митрополичьей волости. Подумав, Феогност вздохнул и решил принять сих просителей, не откладывая.