Светозары
Шрифт:
А я после ее ухода уснул в жарко натопленной избушке тяжелым беспамятным сном и проспал до вечера. Нечего было и думать о том, чтобы попасть сегодня домой. Если даже наши и приезжали на приозерные луга за сеном, то приезжали обыденкой и давно уже уехали назад. Я решил заночевать снова на озере, поохотиться вечернюю зорю.
На берегу пустынно и тихо. Ни ветерка, ни гомона птиц. Слева водная гладь выпукло уходит за горизонт, справа бесконечно тянутся рыжие камыши. Над камышами кружат молчаливые чайки. На закате солнца выдаются в природе такие вот тихие минуты. Все вокруг замирает словно бы в ожидании чего-то таинственного, что вот-вот должно случиться. Затихает ветерок, умолкает все живое. Но ничего не случается, просто в эти мгновения солнце уходит за горизонт.
Вот оно, сумеречно-алое, идеально круглое, коснулось озерной глади и словно бы разбилось о нее, хлынуло в воду алым потоком и, вытекая, сплюснулось, стало меркнуть.
И сразу раздаются резкие крики чаек, они мельтешат вдали и кажутся черными на фоне красного неба.
Я торопливо спихиваю в воду лодку, стоя, пригнувшись, осторожно плыву, отталкиваясь шестом. Нахожу укромный плес с выходом на большую воду, выбрасываю чучела, вместе с лодкой втягиваюсь в густой камыш. Маскируюсь камышом спереди и сверху. Устроился удобно.
Парочка деревянных моих чучел, мастерски вырезанных дядей Лешей из сухого осинового полена и раскрашенных масляной краской, сидят неподвижно, словно примерзли к мрачновато-красной воде. У крякаша-селезня висит на кончике широкого носа капля, она кроваво просвечивает, дрожит и вот-вот сорвется. Она притягивает к себе, эта капля, надо бы другое смотреть, о другом думать, а я сижу и напряженно жду: вот упадет, вот упадет…
Капля наконец сорвалась, — и сразу все началось! В одно мгновение сумеречное небо наполнилось шорохом, шуршанием, посвистом многих крыл. Несколько утиных табунов низко пронеслось над моей озеринкой, птицы черными клочьями мелькали, казалось, перед самым моим лицом, и нельзя было разобрать, куда они летят и откуда. Они кружились в воздухе, будто поднятые внезапным вихрем, а я настолько растерялся, ошалел от неожиданности, что позабыл о ружье.
Утки кишмя кишели уже и на самом плесе, вода кипела и отсвечивала красной рябью, тогда я взвел курок и выстрелил не глядя в это буйное кипение. Птиц сорвало с воды, все они с заполошными криками метнулись почему-то в одну, в левую от меня сторону, на мгновение все стихло, но сразу же на плес привалила новая стая, словно утки сыпались с неба, и опять взбурлила вода, и я, уж не скрываясь, стоя в лодке в полный рост, непослушными, деревянными пальцами перезарядил ружье и снова выстрелил. Видимо, утки сорвались с плеса и теперь, но я этого не заметил, так как на смену им тут же опустилась еще стая, потом еще, и я опять стрелял наугад в это мельтешение крыльев, в этот живой орущий клубок…
И после третьего моего выстрела как отрезало: уток не стало. Я подождал, но ни единой птицы не мелькнуло больше над плесом. У меня дрожали руки, а спина была в холодном поту. Все произошло мгновенно, я не успел и обрадоваться, почувствовать страстный охотничий азарт. Вообще не успел даже ни о чем поду мать, ничего сообразить. И теперь сидел в лодке ошеломленный, ощущая неприятную, сосущую пустоту в груди.
После мне много приходилось охотиться на уток в разных местах, на разных речках и озерах, но такого скопления птицы я не видел больше никогда. Думаю, что объяснять это можно вот чем. В ту осень стояла все время теплая ведренная погода, а предыдущей ночью вдруг неожиданно разразилась белая гроза, то есть гроза пополам со снегом, которая настолько перепугала птиц, что они спешно ринулись на юг, сбиваясь в большие стаи и забывая об опасности.
Как бы там ни было, а мне хоть раз в жизни посчастливилось увидеть такое вот дивное диво. Я вытолкнулся из камышей, чтобы собрать трофеи от трех своих выстрелов. Трофеем оказался единственный крохотный чирок-свистунок, который лежал кверху лапками на темной воде посреди плеса, смутно белея светлым брюшком. Да еще у моего чучела, у красавца селезня, была напрочь отбита выстрелом деревянная голова…
…И после, когда пробирался я сквозь камыши на легкой и верткой, как подсолнечная скорлупка, лодочке-плоскодонке к берегу, и на самом берегу, когда шел по мокрому упругому песку к землянке, — все не проходила никак саднящая душу досада на себя, на свою неуклюжесть и растерянность, — какое охотничье счастье улыбнулось мне сегодня, да упустил я его, так глупо, так бездарно, и случится ли когда-нибудь в моей охотничьей жизни что-то подобное: ведь за три выстрела при таком-то невиданном скоплении птицы я мог бы запросто уложить наповал с десяток крупных красавцев крякашей либо увесистых жирных гоголей, а судьба-злодейка будто посмеялась надо мною…
Но потом постепенно стал успокаиваться, как всегда в подобных случаях, пришли на память и облегчили болящую душу разные пословицы-поговорки. Правду, видно, люди говорят: охотничье да рыбацкое счастье — что карточная игра, — думал я. — Потеряешь — не грусти, а найдешь — не смейся…
Бог с нею, и с добычей, не хлебом ведь единым жив человек, — размышлял я, — будет и на нашей улице праздник, какие наши годы? — все еще впереди.
Все еще впереди! — вот оно в чем очарование и счастье молодости. Как бы тяжело и горько порою ни было — впереди была еще целая жизнь, в которой, кроме серых будней, тоскливого ненастья, неизбежны, конечно, и радости, — и осенние алые зори, и вешние дожди пополам с солнцем…
Я присел у воды на мягкую холодную кочку. Пахла рыбой, камышовой гнилью, мокрым песком, с озера тянуло прохладой глубинных вод. Оно подвижно и мрачно, потому что небо снова завалено темными тучами, издали, с востока, надвигается, разбухает аспидная чернота, — и водный простор кажется диким и древним, как на картинах о временах варяжских.
Мне вспомнилась Марьяна и рассказ ее о страшной своей судьбе, — мне всегда «везло» на встречи с горемычными, обиженными судьбою людьми, — и охотничье мое горе с неудачными выстрелами показалось теперь настолько маленьким и смешным, что я тут же о нем и позабыл. Передо мною стоял бледный, иконописный лик Марьяны, неизбывной печалью туманились ее зеленоватые прекрасные глаза… И показалось даже на миг, что и Марьяна, и дивная песня ее, — это всего лишь сон, призрачный сон в глухом, диком тумане…
Но как же все это соединить воедино, где найти такие слова, которыми можно было бы передать краски, звуки, запахи этой ночи, грозную варяжскую даль я беззащитное, ранимое сердце Марьяны?
Не-ет, стихами ничего этого не передать. Какие тут, к черту, стихи…
Глава 7
НА ЗАРЕ ТУМАННОЙ ЮНОСТИ
1
И все тянулась и тянулась эта необычайно теплая и долгая зима, с большими снегами и мохнатым инеем по утрам, с серенькими тусклыми деньками и темными до дикой черноты ночами, со скучными уроками и предэкзаменационной зубрежкой чуть ли не всего пройденного за десять школьных лет, с малыми радостями и привычными заботами о куске хлеба, с въедливым, неистребимым запахом силоса и навоза, который пропитывал одежду, когда после уроков помогал я матери управляться на ферме, с поездками воскресными днями за дровами или соломой, с редкими лыжными прогулками в матово-печальных мертвых полях, — все тянулась и казалась бесконечной эта странная зима, а весною я влюбился…
Весна пришла дружная и по нашим сибирским понятиям ранняя: уже в начале апреля, разогнав зимнюю хмарь, солнце прочно встало в голубом, до хрустального звона чистом небе, бойко ударила капель, вечерами в окнах наших деревенских избенок подолгу стали держаться багровые отблески сгоревшей зари, a снежный наст стеклянно хрустел под ногами, и за версту были слышны шаги в ночной тишине…
Потом в степи, на гривах, появились проталины, березы в редких перелесках воспаленно покраснели, словно от загара, и ветерок все чаще стал приносить дикие запахи полыни, тонкие нежные ароматы нагретой солнцем тальниковой и осиновой коры.
И вместе с природой стала как бы оттаивать, оживать душа. И на каком-то уроке, повернувшись, я вдруг увидел за партой наискосок очень красивую девушку. Она походила на татарку: черноглазая, смуглая, с черными жестковатыми волосами. Апрельское солнце било сзади в окно, и маленькие уши ее ало просвечивались. Она что-то писала, чуть склонив голову, смуглые щеки напряженно вздрагивали, будто хотела она улыбнуться.
Я залюбовался девушкой. Что-то пронзительно близкое было в ее напряженном лице, в этих влажно блестящих черных глазах, — что-то родное, уже испытанное мною. Где же, у кого видел я такие вот глаза: диковатые, блестящие черной влагой, будто заплаканные? Да, да, такие глаза были у красавицы Тамарки Ивановой, давным-давно, когда был я еще маленьким и всей своей детской душою потянулся почему-то к той взрослой в ту пору девушке.