Чтение онлайн

Бапаку он задал три вопроса. «Кто Вы? Пророк или воплощение?» Бапак ответил, что ни то, ни другое. Он тот, кто показывает путь. Он открыл дверь, в которую может войти каждый, кто хочет. «Но, — сказал Олдос, — Вы не можете отречься от своего положения. Вы — основатель Субуда и духовный вождь. Могут ли Ваши последователи не зависеть от Вас?» «Нет, Бапак не вождь. Он не идет впереди. Сначала люди могут неправильно понять и решить, что Бапак будет руководить ими. Но позднее при искреннем практиковании латихана они поймут, что единственным их вождем и руководителем является Бог и что они не зависят от Бапака». «Если Вы и не вождь, то, по крайней мере, Вы — учитель. Ваши ученики в какой-то степени будут от Вас зависеть». «Нет; Субуд не учение, и там нет учителя. Бапак может объяснять, и только. С течением времени каждый приобретает собственное понимание и не нуждается в объяснениях». Олдус явно не был удовлетворен, но заметил: «Чудесно, если так оно и есть. Более всего этот мир нуждается в людях, способных на собственные суждения».

Затем Хаксли задал вопросы, касающиеся положения детей, говоря, что если у человечества есть надежда, то должно появиться новое поколение, неиспорченное образованием. В ответ Бапак долго говорил о том, что детям нельзя помочь непосредственно, но только через их родителей. Вновь я понял, что на Хаксли это произвело благоприятное впечатление, но он не был убежден. В тот же день Хаксли был открыт, и я убедился, что он действительно получил контакт. Печально было наблюдать, как безжалостное давление его обязанностей помешало регулярному выполнению латихана. Подвозя его до отеля, я сказал: «Кое-что может быть проверено только попыткой. Кроме собственного опыта, ничто не может быть за или против духовных практик». Он согласился, но не обещал. Я больше ничего не говорил, опасаясь, что и без этого сказал слишком много.

В Мексике я получил письмо от отца Бесконда, монаха Бенедиктинского монастыря Св. Вондрилла во Франции. Отец Бесконд прочел мою книгу о Субуде и писал, что он и другие монахи его обители хотели бы встретиться с Паком Субухом. Понимая, что опыт Субуда невозможно передать словами, они хотели бы сами попробовать его на собственном опыте. Это письмо, догнавшее меня в Мексике, более других заинтересовало Пака Субуха. Он сказал, что поехать не сможет, но вместо него могу поехать я. Я отправился в монастырь в июне 1959 года и провел там около недели. Меня пригласили выступить перед несколькими монахами с рассказом о Субуде, слушатели засыпали меня вопросами, показывающими их искренний интерес. Оказалось, что некоторые заявления, сделанные мной в моей книге, несовместимы с католической точкой зрения. Я сослался на невежество и спешку, в которой писалась книга. В результате три святых отца попросили о контакте. Они дали понять, что их действия никоим образом не будут одобрены Магистратом Католической Церкви, который все еще не признал Субуд.

Разделять латихан с людьми, ищущими только Волю Господа и не обремененными материальными заботами, занимающими мирян, оказалось бесконечным счастьем. Во время пребывания в монастыре я второй раз в жизни испытал состояние осознания Любви Господа. Я слишком хорошо знал, что, веря в Бога и покоряясь Его Воле, я никогда не мог любить Бога. Я приписывал это своему стремлению быть свободным от антропоморфизма, то есть от представления Бога этаким суперменом. Казалось, что любить образ просто, и это, вне всякого сомнения, служило огромным облегчением для тех, кто не утруждал себя интеллектуальными изысками. Но я был убежден, что Бог — это Высшая Воля, находящаяся за пределами индивидуальности, даже в самой ее чистой и совершенной форме. Бог не был для меня Абсолютом философов или Брахмой из Веданты. Я всегда тщательно гнал прочь от себя малейшие намеки на приверженность пантеизму или монизму. Но, чтобы не впасть в примитивный антропоморфизм, или общие религиозные верования, я должен был помнить, что Бог как чистая Воля — это Источник всякой Гармонии. Мне казалось невозможным любить Волю, которую я никогда не могу надеяться постичь.

Но вот случилось чудо. Я понял, что любовь к Богу не требует образа или мысли. Любить Бога — значит участвовать в Божественной Любви. Осознание было тонким и быстротечным. Оно было как луч надежды, а не достижение. Подлинная природа гармонии не активна и не пассивна, но является третьим состоянием, включающим такие различные качества,, как Любовь, Свобода и Порядок, Примирение и Истина. Это третье состояние столь нетипично для современного образа мыслей, что в языках не найдется слов, чтобы его описать. Я распознал его в рассказах Пака Субуха о Рох Иллофи, или Духе Примирения. Китайцы называли его Дао, индусы — Саттва, греки — Гармонией, в Ветхом и Новом Завете оно зовется Святым Духом, а в Исламе — Зат Аллах, Священная Сущность Ислама. Всю жизнь я искал это Третье состояние. Необходимость понимания и опыта была корнем учения Гурджиева, и все упражнения выполнялись с целью его достижения. Основной темой моих исследований многие годы были качества, связанные с т ретьим Состоянием, и его различные сочетания с активным и пассивным состояниями.

Одной из главных тем моей «Драматической Вселенной» служит различие между Самостью и Индивидуальностью. На своем опыте я убедился, что две самости могут быть соединены с одной индивидуальностью. Под Индивидуальностью я понимаю единую неразделенную волю, независимую от времени и пространства. Я распознал свою Индивидуальность в мигании глаза в вагоне-ресторане по пути в Париж. Вновь я столкнулся с ней, переживая дни очищающего страдания в 1957, внешне оставаясь тем же. Она поддерживала связь с моей женой после ее смерти. Теперь я осознал, что моя Индивидуальность получила свой собственный канал, в котором мы с Элизабет могли вечно жить как одно целое. Но, что удивительно, это единение не означало исключение. Моя Полли тоже была там, туда могли войти и другие. Там была не моя воля, и одновременно моя воля. Те, кто знаком с подчинением Самости Индивидуальности, поймут, что я имею в виду.

Две с половиной тысячи лет человечество придерживал ось того, что может быть названо «атомарной» теорией личности. Мы считали душу, или личность, если, конечно, верили в это, чем-то неделимым и статичным, точно так же, как ученые XIX столетия считали неделимым и стабильным атом. Субуд не только расщеплял психические атомы, но и восстанавливал их в более усложненном виде. Как величайший источник энергии пришел к человечеству из расщепления атомного ядра, так и мы обнаружили неисчерпаемые запасы Духовной энергии при «расщеплении» личности. Слова Христа: «Где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреди них» приобрели конкретное значение, чего не происходило долгое время, пока две или три души считались отдельными атомами.

Латихан показывает в непосредственном опыте, что изоляция человеческих личностей проистекает не из присущего им атомизма, а потому, что закрыты двери восприятия, таким образом открывая путь новому понимаю предназначения человека. От психического и социального атомизма мы медленно движемся к подлинно человеческому обществу. Но этот процесс столь же болезнен, сколь и медленен, так как он обязывает нас отказаться от многих убеждений, основанных на положении об атомарности души человека, то есть ее неизменности и бессмертности, самодостаточности и подобии Богу. В будущем человечество будет жить ценностями и искать реальность, которые мы, по своей незрелости, можем ощущать, но не способны выразить.

Пак Субух занимал много моего времени. Он читал многочисленные лекции, которые я должен был переводить, в Вольфсбурге, в Мюнхене, Вене, Женеве, Ницце и, наконец, в Афинах. За это время я прошел через внутренний кризис, непохожий на прежние. Меня сотрясали противоречия. Я хотел, чтобы Кумб Спиригс был закрыт и продан. Я хотел уничтожить все, что написал. Пока все эти эмоции бушевали во мне, я продолжал действовать и даже думать как прежде. Казалось, будто смертельно раненное животное пряталось в глубинах моей души, но моя внешняя личность не была затронута его агонией. Я не мог разобраться в том, что происходит. Однажды, 4 января, я сидел рядом с Паком Субухом в самолете, летящем из Ниццы в Рим. Я рассказал ему о том, что со мной происходит. Он ответил: «Да. Бапак видит это. Внутри тебя действительно сидит раненый зверь». Он помолчал, придавая этим особую значимость своим словам. «Это слон. Он — последний из животных, который должен умереть в твоей душе. Но не надо бояться, так как душа Посланца Божьего уже с тобой, она будет направлять тебя и руководить тобой в будущем».

Эти слова пришли ко мне как откровение. Я ясно увидел в себе «слона», характер, требующий признания себя владыкой зверей, который ничего не забывает и в ярости не губит жизнь, а разрушает предметы. Когда мы прибыли в Афины, кризис миновал. Слон не умер, но, надеюсь, был укрощен. Похоже, я освободился от стремления взваливать на себя по надобности и без надобности разного рода обязательства, а также больше не зависел от «владыки зверей», черты, которую я всегда хотел искоренить.

В Афинах я больше, чем прежде, сблизился с Бапаком и его дочерью Роханавати. Она всегда обескураживала меня сочетанием крайней властности и несомненной восприимчивости и ясновидения. Она была матерью пятерых детей, с которыми мы виделись в Джакарте, и, по крайней мере, двое из них обладали сверхъестественной чувствительностью.

Однажды в Афинах мне пришлось везти на женский латихан Роанавати, так как Ибу слишком устала, чтобы пойти. Она заговорила со мной обо мне, радостно отметив великие изменения, произошедшие со мной со времени отъезда из Лондона: «Теперь я вижу, что мистер Беннетт все время чтит Бога». И добавила неожиданно: «Мистеру Беннетту очень вредно пить. Алкоголь сокращает жизнь. Но мистер Беннетт не должен умереть молодым, он нужен на земле. Поэтому будет лучше, если он перестанет пить».

Я почти не удивился этому, поскольку, начав практиковать латихан, все, включая меня, обнаружили, что не могут пить много вина, а от спирта вообще пришлось отказаться. Я привожу это в качестве примера тех советов, которые мы получали.