Чтение онлайн

Он выпустил струю дыма:

– Дерзкий.

– Сейчас выхватишь.

Он заржал как конь. Я сжал кулаки – почему-то хотелось влепить ему в ухо как минимум.

– Стас, расслабься. Я пришел с миром, – Левицкий поднял правую ладонь вверх. Мне этот жест показался смешным.

– Я вообще не понимаю что ты от меня хочешь.

– В целом, я пришел на переговоры.

– Ого.

– Да. Мне кажется, что ты один из тех музыкантов, которым не нужно готовиться к переговорам, потому что тебя мало интересует коммерческая сторона творчества. Было бы иначе, ты бы уже начал рыть землю в поисках спонсора и поддержки, но нет, по крайней мере ты (не ручаюсь за твоих коллег по цеху) довольствуешься андерграунд-концертами в переделах области.

– Говори короче, мне нужно аппаратуру грузить.

– Не нужно, – он ухмыльнулся.

– Не понял, – еще больше напрягся я.

– Мои парни помогают твоим собраться. Просто жест доброй воли.

Я машинально потянулся за телефоном в карман. Больше всего я переживал за свой Gibson. Мало того, что он мне влетел в копеечку, так и сама копеечка далась не легко.

– Успокойся, все нормально.

Я положил телефон перед собой на случай срочного вызова. Кто его знает что у Левицкого за парни и что они делают с нашей аппаратурой.

– Стас, давай будем друзьями?

– А зачем ты мне нужен?

– Ты поможешь мне, а я в свою очередь помогу тебе. Я хочу и могу заработать на тебе бабло и дополнительную репутацию. Взамен я могу подарить тебе возможность выйти на новый уровень.

– Я играю для себя и это все, что мне нужно.

– Тогда почему ты распинаешься здесь, на площадке, на которую пришло «две калеки, три чумы»?

– Создаю творческую атмосферу.

– Мне кажется, ты просто играешься в звезду, – он заметил мой вопросительный взгляд. – Тобой движут нереализованные амбиции, в которых ты боишься признаться самому себе. Тебе хочется говорить и быть услышанным.

Этот стервятник был прав. Это то, чего я хотел – говорить и быть услышанным. К своим двадцати четырем я очень четко усвоил, что человек рождается и умирает один. Мы нужны другим только как точка опоры, чтобы в тяжелый жизненный момент опереться и пойти дальше. Ничего святого, о чем пропагандируют на уроках литературы, ничего достойного и значимого, о чем рассказывают на лекциях по истории. Мы – рабы своего эгоизма.

– Я начал играть в одиннадцать, – мне неожиданно захотелось выговориться. – В двенадцать я уже не мог представить свою жизнь без гитары. В то время я был восходящей звездой школы. Все конкурсы, внимание… Я сразу же связался с компанией старшеклассников. Благодаря им социально развился не по меркам средних классов, что стало большим гемороем для администрации школы и моих родителей. На волне подростковой эйфории я пробовал сочинять. Чуть позже я уже писал собственные песни под акустическую гитару. Когда был в старших классах, начали распространяться слухи об одном звездном выпускнике – он со своей школьной группой осели в столице и под флагом нашей национальной поп-рок-группы уверенно шагали по просторам СНГ. Заинтересовавшись, я выяснил, что ребята покорили жюри на фестивале «Красная тревога» одним своим синглом. Одним! За победу в номинации «Открытие года» полагалась запись демо под лэйблом «На широкой ноте».

Я хмыкнул, прикурил сигарету.

– Это было больше похоже на полноформатный альбом, чем на демо новичков.

– Что это была за песня?

Я молча смотрел в одну точку. В моей голове воспроизводился фильм из воспоминаний того вечера, когда я впервые услышал эту запись. В голове сам по себе звучал тот самый мотив.

– Постой… Это была твоя песня? – не унимался Левицкий.

Замигал экран телефона. SMS: «Дружина Левицкого разгружает нашу апп на реп базе. Гибсон оставлю у себя». Я положил телефон обратно на стол, струсил пепел в пепельницу.

– Стас, что это была за группа?

Телефон снова замигал: «Если ты не полный кретин, сделай нам всем одолжение». Я глубоко выдохнул, повертел в руках старый телефон. Через пять лет он больше походил на хлам. Пора было что-то менять. Начать можно с малого.

Я глубоко затянулся, посмотрел в глаза человеку, для которого я был очередной ступенькой:

– Так чем ты, говоришь, мне можешь помочь?

Счетчик показал «47,23». Я протянул водителю полтинник:

– Сдачи не надо.

Он благодарно кивнул. Вполне возможно, мне нужно сделать клуб единомышленников «Ненавистники таксистского лицемерия». Нас бы объединяло общее чувство ненависти к таксистам, которые, к примеру, при цифрах на счетчике «47,23» отчаянно пытаются показать озабоченность поиска сдачи (с того же полтинника). Финальная сцена поездки всегда мне напоминала театр, преисполненный чувств и эмоций: «Я сегодня очень сильно устал, пассажир. У меня жена и пара голодных детей. Я кандидат исторических наук, но волей судьбы должен зарабатывать на хлеб извозом. Как настоящий профессионал своего дела, я не могу уступить педантичности и округлить «47,53» до ровных пятидесяти, т. к. это может вас оскорбить, пассажир. С другой стороны, вам было бы удобней расплатиться целой купюрой, чтобы не искать мелочь (возможно оплата мелочью вас оскорбит). Данная ситуация заставляет принять меня единственное правильное и волевое решение – я округлю «47,23» до «48» несмотря на общепринятые правила округления и дам сдачу целой купюрой. О нет! Я видимо слишком долго принимал решение и вы из-за спешки решили расплатиться большей суммой в виде одной купюры. Этот жест очень щедр пассажир, но я чувствую себя неловко. Я просто обязан выразить свое почтение твердым «Угу».

– Хорошей ночи, – сказал я, покидая автомобиль.

– До ночи еще дожить надо, – ответил водитель перед тем, как я захлопнул дверь.

Серьезно, эта десятисекундная немая сцена со счетчиком меня просто убивает. Вы никогда не всматривались в лицо таксиста, перед тем как он оглашает сумму? Всмотритесь, посмеемся потом вместе за пивом. Я говорю что меня факт лживой озабоченности злит, хотя описал смешную (как по мне) сцену – раздражение и злость переросли в сарказм с примесью безразличия. Не знаю что хуже – осознание того, что ты не можешь повлиять на систему, или безразличие к вопросу поиска рычага влияния на нее.

Под мелодию собственных мыслей я проделал пару торопливых шагов к домофону (моросил дождь) и набрал номер. После трех гудков в динамике послышался немолодой женский голос:

– Кто?

– Я, мам.

– Сейчас открою.

Я потянул на себя ручку двери и вошел в подъезд. На четвертом этаже в дверном проходе меня уже ожидала мать:

– Почему не на лифте?

– Держу себя в форме.

– Ой! Да расскажи! Итак худющий! Какая форма?

Я сдержался от лишних комментариев и зашел в квартиру.

– Привет!

– Здорово, – ответил я брату, стягивая с себя кеды. – Чего при параде? Пятница вроде.

Максим окинул взглядом свой костюм:

– Да решил не переодеваться. Сейчас быстро поем и на гульки пойду.

Из-за моей спины раздался голос матери:

– Что ты быстро поешь? Я ничего не готовила. Пятница – холодильник пустой. На рынок только завтра!

У матери была привычка готовить комплексно один раз в неделю, чтобы хватило дней на пять-шесть.

– Вот видишь, Стас, никакого праздничного стола к твоему приходу.

Прошло пять лет как я съехал от семьи. Решение было импульсивным, но правильным – ютиться втроем в двухкомнатной квартире с возрастом становилось тяжелее.

Изначально дальнюю комнату делили мы с Максимом, а родители располагались в проходной комнате (т. е. зал). Комнатное пространство делили пополам: «Здесь мой творческий беспорядок (гитары, комбик, нотные тетради), а здесь твой гармоничный хаос (боксерские перчатки, Sony Playstation, маленький телевизор)». В нашу небольшую комнатушку еще умудрились поместиться (помимо кроватей) письменный стол и шкаф с одеждой. В школьные годы доходило до скандала – я не мог играть на гитаре, потому что это мешало брату бить морды в компьютерных играх, а родители попросту не были в восторге от того, что я играю и сочиняю. В теплые времена года я прятался на балконе и гитарными звуками причинял головную боль соседям. Зимой же этот план не работал. В чудные периоды «переходного возраста» моя тяга к пониманию потребностей близких и компромиссам куда-то улетучивалась – дело доходило до драк. Первая моя драка с братом…