Чтение онлайн

И я ловил себя на мысли, что никогда, ни в одном из своих дорогих ресторанов, ни на одной вечеринке с шампанским я не чувствовал себя таким настоящим, как сейчас.

Я рылся в интернете, как одержимый.

«Куда водят девушек без денег?»

«Дешевые свидания»

«Как выглядеть бедным, но романтичным»

Макс ржал:

— Ты серьезно? Ты — Макар Лужков, наследник половины города — гуглишь «бесплатные фонтаны для поцелуев»?

— Заткнись.

Я составил список:

— Парки с бесплатными мероприятиями,

— Заброшенные места с «атмосферой»,

— Дешевые кафешки с «уютом»,

— Библиотеки (Боже, библиотеки!).

Вечерний парк встретил нас шепотом листьев под ногами и терпким запахом осени. Я нес перед собой два шарика мороженого в хлипком стаканчике — ваниль и клубнику, всего за шестьдесят рублей. Эта сумма казалась мне смешной, обычно я оставлял на чай больше, но сейчас она вдруг стала чем-то важным, почти священной.

— Держи, — протянул я ей стаканчик, стараясь не уронить крошечную пластиковую ложечку.

Лида взяла его, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Холодные от мороженого, чуть липкие — но это прикосновение обожгло сильнее, чем любое другое в моей жизни.

Мы сели на детские качели — старые, скрипучие, выкрашенные в давно выцветший голубой. Я боялся, что они не выдержат моего веса, я ведь привык к кожаным диванам и шелковым подушкам, но Лида рассмеялась, когда я осторожно опустился рядом:

— Что ты как бабулька садишься?

Ее смех звенел в вечернем воздухе, смешиваясь с криками улетающих птиц.

Закат разлился по небу розовым сиропом, окрасив даже мутную воду озера перед нами. В этом свете ее белые волосы казались розовыми, ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, а губы блестели от мороженого.

— Ты странный, — вдруг сказала она, облизывая ложку.

Я замер с поднятой ко рту ложечкой.

— Почему?

Она задумалась, качнувшись на качелях.

— Не знаю. Как будто ты не из этого мира.

Ванильный шарик застрял у меня в горле. Я резко кашлянул, чувствуя, как холод расползается по груди — но не от мороженого.

— Ну вот, — Лида улыбнулась, протягивая мне салфетку. — Теперь ты еще и подавился. Совсем инопланетянин.

Я смотрел на нее, на смеющиеся глаза, на то, как она придерживает юбку, чтобы та не задралась от ветра — и вдруг понял.

Я готов был отдать все свои миллионы, все свои дорогие вещи, всю свою прежнюю жизнь — только бы этот момент никогда не заканчивался.

Только бы она продолжала смотреть на меня так — как на простого парня Артема, а не на того, кем я был на самом деле.

— Может, я и правда с другой планеты, — пробормотал я, вытирая рот.

— С планеты Чудаков? — она рассмеялась снова.

И в этот момент, под скрип качелей, под шум листьев, под далекий гудок поезда — я впервые почувствовал, что значит быть по-настоящему счастливым. Я будто родился во второй раз — в этом городе, который знал с детства, но никогда по-настоящему не видел.

Тот двор с есенинскими стихами мы нашли случайно — точнее, я привел ее туда, делая вид, что заблудился. Стены старых хрущевок здесь были исписаны строфами, будто кто-то пытался запечатлеть всю русскую душу на облезлой штукатурке.

— Шаганэ ты моя, Шаганэ... — Лида провела пальцами по буквам, выведенным синей краской. Солнце пробивалось сквозь листья и рисовало кружевные тени на ее лице.

Я стоял рядом и думал, что ни один музей, ни одна галерея в мире не вызывали у меня такого трепета, как ее удивленный взгляд.

— Откуда ты знаешь такие места?

— Друзья посоветовали, — я улыбался, пряча руки в карманы потертых джинсов.

Полгода назад

Макар

По средам мы приходили к речному скверу. Бабушки в платочках, с морщинистыми, но такими молодыми лицами, пели "Тополя" и "А годы летят". Лида подпевала тихонько, а я смотрел, как ее губы шевелятся, и боялся дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

— Ты знал, что они здесь поют? — она спрашивала, когда песня заканчивалась.

— Ну... друзья говорили...

Ложь давалась все легче, но каждый раз, когда она верила, мне хотелось кричать правду.

А потом была та булочная за вокзалом — крошечная, с вывеской, которую не меняли с советских времен. Пахло там детством: дрожжами, маслом и чем-то неуловимо родным.

— Возьми вишневый, — я протянул ей пирожок, из которого уже капал на пальцы алый сок.

Она откусила, и капля вишневого сока осталась у нее в уголке губ. Я не смог удержаться — стер ее большим пальцем. Она замерла, глаза стали огромными.

— Прости, — пробормотал я.

— Ничего...
– она отвела взгляд, но щеки порозовели.

Мы сидели на разбитой скамейке у булочной, обжигали языки горячей начинкой и смеялись над тем, как нелепо я вымазался в сахаре.

— Тебе нравится открывать такие места? — спросила она, облизывая пальцы.

Я смотрел на нее — на солнце в ее волосах, на сахар на губах, на доверчивый взгляд — и понимал, что никогда в жизни не открывал ничего ценнее.

— Да, — ответил я. — Очень.

Каждый ее взгляд прожигал меня насквозь. Когда она смотрела на меня своими огромными серо-голубыми глазами, я забывал, как дышать. Ее смех стал для меня кислородом, а прикосновения — единственной религией.

Тот первый поцелуй случился под старым кленом у ее дома. Листья шептались над нашими головами, когда она вдруг встала на цыпочки и прикоснулась губами к уголку моего рта. Легко, нежно, будто боялась разбить. А потом убежала, даже не обернувшись, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем и проклятым именем "Артем" на губах.

Я хотел крикнуть ей вслед правду, но молчал.

Так же молчал, когда она спрашивала:

— Ты сегодня вечером свободен?

— Не могу, дела...

Я врал, глядя в пол, пока моя группа играла на сцене престижного клуба. А когда опаздывал на концерт Макс звонил в ярости: