Чтение онлайн

А я...

Я всё ещё ждала.

Как дура.

Как последняя дура, которая верит, что когда-нибудь эта дверь откроется, и он войдёт, и скажет. Но нет. Только тишина. Только скрип паркета под ногами горничной. Только эхо его отсутствия, разрывающее меня изнутри.

Луна плыла над садом, мягкая и размытая в майской влажности. Ее свет тонул в пышных кронах яблонь, превращая каждый лепесток в перламутровое пятнышко. Воздух был густым от аромата, сладкого, с горьковатой ноткой увядающих цветов. Я опустилась под яблоней. Ветви гнулись под тяжестью цвета. И я заплакала. Тихо. Глухо. Сжимая в руках опавшие лепестки, они были бархатистыми и чуть влажными, как мои щеки. Мое сердце все еще цеплялось за него. Оно билось в такт капелькам нектара, падающим с тычинок. Стучало в унисон с ночными жуками, бьющимися о фонари. Я ненавидела себя. За то, что в голове до сих пор звучит его смех, когда ветер срывает лепестки. За то, что все еще ловлю себя на мысли: «Вот сейчас за поворотом появится...»

За то, что не могу вырвать его из себя вместе с корнями, как выкорчевывают старые деревья.

В один из дней, я шла в библиотеку, как замерла на середине лестницы, будто наткнулась на призрака. Ноги внезапно стали ватными, а в ушах застучала кровь. В руках старая потрёпанная книга, его книга, та самая, которую он когда-то с усмешкой протянул мне, говоря: «Только не загибай страницы, варварка».

И вот он.

Стоит внизу.

Настоящий.

Не мираж, не плод моих бессонных фантазий. Он выглядит... Боже, он выглядит ужасно. Глаза запавшие, щетина неровная, будто он не брился все эти дни. И всё равно мой желудок предательски сжался, сердце рванулось вперёд, как пёс, сорвавшийся с цепи.

— Ты...

Голос сломался, превратился в шёпот. Книга в моих руках хрустнула, я сжала её так сильно, что переплёт вот-вот треснет.

— Ты вернулся.

Он открыл рот. Я видела, как его горло сжалось, как он пытается подобрать слова. Но ничего не сказал. Только хрипло выдавил.

— Да. Вернулся.

Тишина. Я видела, как он смотрит на меня. Как изучает моё лицо, мои впалые щёки, синяки под глазами. Как задерживает взгляд на моих волосах, раньше он любил распускать их по моим плечам, целовать пряди и смеяться, что они пахну шампунем, как у пятилетней девочки.

Теперь мне было всё равно.

Всё равно.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Солнечный луч из витража упал на лицо, жаркий, назойливый. Надеюсь, он не заметил, как дрогнули мои ресницы.

— Родители в саду, — бросила я, цепляясь за эту фразу, как за спасательный круг. Голос звучал неестественно ровно. — Они... ждут тебя.

Не жду ответа. Не смотрю на него. Просто бегу. Босые ноги скользят по холодному мрамору, сердце колотится где-то в горле. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Но на площадке всё равно замираю.

Всего на секунду. Просто чтобы убедиться, что он не исчез. Что это не сон. Что он действительно вернулся. А потом захлопываю дверь спальни и падаю на кровать, зарывая лицо в подушку.

Лида

Майский вечер струился сквозь кружевные занавески гостиной, окрашивая все в золотисто-медовые тона. Я сидела в глубоком кресле у окна, бесцельно перебирая страницы книги, которую не могла читать.

Воздух в огромном доме Лужковых был наполнен ароматом цветущих за окном яблонь и дорогой политуры — таким знакомым и таким чужим одновременно. Где-то на кухне звенела посуда — горничные готовили ужин. Виктор уехал в город по делам, а мама... мама как всегда находилась в своем мире радужных иллюзий.

Я прижала ладони к холодному стеклу, наблюдая, как закатное солнце играет на листьях. Вдруг...

Первые ноты прозвучали так неожиданно, что я вздрогнула, будто от удара током. Гитара. Где-то на втором этаже. В его комнате.

Мое сердце бешено заколотилось, ладони моментально вспотели. Это была... Нет, не может быть. Но следующие аккорды развеяли все сомнения.

Наша песня. Та самая, что он написал в прошлом ноябре. Когда он, смеясь, говорил, что я его муза, а я краснела до корней волос.

Книга выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на ковер. Я не помнила, как поднялась с кресла. Ноги сами несли меня по мраморному полу, сердце бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный шум крови.

Его дверь была приоткрыта. Сквозь щель виднелась полоска теплого света. Я замерла на пороге, не смея дышать.

Он сидел на краю кровати, сгорбившись над гитарой. Пальцы — те самые длинные музыкантские пальцы, что так нежно касались моего лица — нервно перебирали струны.

— Ты вышла из осеннего трамвая...
– его голос звучал хрипло, будто через силу.

Я увидела, как дрожит его нижняя губа. Как капля пота скатывается по виску, хотя вечер был прохладным. Как его плечи напряжены под тонкой рубашкой.

— В красном платье, с книгой под рукой...

Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Внезапно — резкий звук. Лопнула струна. Он вздрогнул, будто очнувшись, и резко провел рукой по лицу.

— Черт...
– его шепот прозвучал так громко в тишине комнаты.

Я невольно сделала шаг вперед. Скрип половицы выдал мое присутствие. Он резко поднял голову. Наши взгляды встретились через полосу закатного света, наполненную танцующей пылью. Его глаза... Боже, они были такими красными, будто он тоже не спал все эти ночи.

— Лида...
– мое имя на его губах прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Как дрожат колени. Как бешено стучит сердце, готовое вырваться из груди. Он медленно поднялся, гитара со стоном упала на кровать.

— Я...
– он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась ко мне.

Но я уже отступала. Шаг назад. Еще один. Потом развернулась и почти побежала по коридору — мимо портретов его предков, которые теперь смотрели на меня с немым укором.

В своей комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Грудь вздымалась, а пальцы вцепились в складки платья, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки самообладания.

Где-то вдали снова зазвучала гитара. Тот же мотив. Те же слова.

Я закрыла глаза и прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бешено бьется сердце.

— Ты вышла из осеннего трамвая...

Помнила. Черт возьми, я помнила каждый миг. И когда музыка внезапно оборвалась, я по глупой привычке обернулась — ожидая увидеть его в дверном проеме с той самой улыбкой...

Но в комнате было только майское закатное солнце и тишина.

Я щелкнула замком на двери, хотя прекрасно знала, в этом доме нет настоящих замков. Только декоративные защелки на массивных дверях, которые не могут защитить ни от чего, кроме собственных иллюзий. Моя новая комната — нет, не моя, никогда не моя, сверкала позолотой и шелком, как дорогая витрина. Хрустальная люстра бросала на стены надменные блики, а огромное зеркало в резной раме отражало мое перекошенное от боли лицо.