Чтение онлайн

Я закрыл глаза.

«Я полюбил твою дочь и разбил ей сердце», — хотел сказать я. Но слова как всегда застряли в горле.

— А что с ней? — выдавил и сразу пожалел.

Вадим рассказал. Все. Каждое его слово было как удар хлыста. Я чувствовал себя последним подонком. Но путь назад был отрезан. Я сам его отрезал.

Еще через пару недель зазвонил мой личный телефон. Неизвестный номер.

И сквозь шум, который я сначала принял за помехи, я услышал ее всхлип. Один только звук — и я узнал Лилит. Все внутри оборвалось.

Я говорил с ней так, как никогда не говорил ни с кем — жестоко, цинично, подло. Я вкладывал в каждое слово всю свою боль, всю свою злость на себя самого, стараясь ранить ее так, чтобы она отступила навсегда.

Я солгал ей про Лянь. Я почти чувствовал, как по ту сторону трубки опять разбивается ее избитое сердце. И мое вместе с ним.

И тогда раздался тот звук. Тот ужасный, металлический, сокрушающий скрежет. Ее крик. И тишина. Ледяная, мертвая тишина, из которой доносился только звук аварии и далекие сирены.

— Лилит! Лилит, маленькая! ЛИЛИ-И-И-ИТ!

Я орал в трубку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Никакого ответа. Только этот ужасный звук. Я уже не думал ни о каком благе, ни о каких правильных решениях. В голове молотила только одна мысль: это я ее убил. Своей ложью. Своим трусливым побегом.

И потом чужой голос взял телефон:

— Это врач скорой помощи. Кто вы?

Язык заплетался. Дядя? Друг? Ложь, вся моя жизнь — сплошная ложь.

— Жених! — прохрипел я, и это было единственным, что я смог выжать из себя. — Я ее жених! Что с ней?!

Холодный, отстраненный перечень: сотрясение, кровопотеря, рана в брюшине, нужна операция, везем в центральную больницу…

Телефон бросили.

Я стоял посреди своей гостиной в Шанхае, и мир сузился до размеров точки. Руки тряслись так, что я не мог удержать телефон. Взрослый мужик, владелец фирмы, хозяин своей жизни… и абсолютно беспомощный ребенок.

Я не помнил, как собрал вещи. Как выбежал из квартиры. Как звонил брату, срывающимся голосом выкрикивал, что произошло, умоляя его ехать к ней прямо сейчас.

Я мчался в аэропорт, и в голове стучала только одна фраза, единственное, что имело теперь значение:

«Держись, маленькая. Я еду. И я уже никогда не отпущу тебя, если ты меня простишь».

Сознание возвращалось урывками, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену.

Сначала — запах. Резкий, антисептический.

Потом — звук. Равномерное, навязчивое попискивание где-то справа.

И наконец — боль. Не сильная, но со вспышками в виске и в боку.

Веки словно свинцовые. Я с трудом приподнимаю ресницы, и мир предстает размытым пятном: белый потолок, капельница, от которой тянется тонкая трубка к моей руке.

Где я? Что случилось?

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Слабый стон вырывается из горла сам по себе.

И тут — прикосновение. Чье-то большое, теплое, грубоватое прикосновение к моей руке. Осторожное, почти благоговейное. Пальцы мягко сжимают мои, и это единственная точка опоры в этом плывущем, болезненном мире.

«Михэль…» — это даже не имя, а всего лишь выдох, шелест, сорвавшийся с пересохших губ. По щеке скатывается предательская, горячая слеза.

Он здесь. Он пришел.

Я из последних сил поворачиваю голову на подушке, ищу его взгляд, его суровое, любимое лицо.

И замираю.

Возле кровати, склонившись, сидит не Михэль.

Мой папа.

Его могучая, всегда такая надежная фигура сгорбилась, будто под грузом невидимой тяжести. Лицо осунулось, посерело, а на висках, которые я всегда помнила лишь с легкой проседью, теперь лежали настоящие седые мазки.

Он смотрел на наши сплетенные руки, будто не видя их, а его собственные пальцы слегка тряслись.

— Папа… — это уже более прозвучало громко.

Он вздрагивает, словно от электрического разряда, и его взгляд поднимается на меня. В его глазах — столько облегчения, страха и бесконечной нежности, что у меня снова подступают слезы.

— Дочка… — его голос звучит сдавленно и тихо.

Мы просто смотрим друг на друга сквозь пелену слез. Все слова кажутся такими ненужными и такими сложными.

— Прости меня, папа, — наконец выдавливаю я, и голос срывается на полуслове.

Он качает головой, его большая рука сжимает мою еще крепче.

— Тебе не за что извиняться.

— Нет, — настаиваю я, а ком подкатывает к горлу. — Я так… так много лгала тебе. Я не хотела, честно. Я думала, что поступаю как лучше… Прости меня.

Он не говорит больше ни слова. Он просто наклоняется и прижимается лбом к моей руке, и я чувствую тепло его кожи, легкую щетину на его щеке. А потом он целует мою ладонь — отцовский прощающий поцелуй. Мои слезы текут ручьем, пропитывая подушку.

— Михэль мне все рассказал, — тихо говорит он, так и не отпуская мою руку. — Не злись на него за это. Мне… мне очень жаль, что тебе пришлось переживать все эти решения одной. И… — он выпрямляется, и в его глазах, рядом с любовью, появляется знакомый стальной блеск, — я хочу, чтобы ты знала — я бы поддержал любое твое решение. Любое.

Он делает паузу, а я уже готова утонуть в волне облегчения.

— Кроме стрип-клуба, Лилит. Прости, но это уже слишком.

Я тихонько фыркаю, и смешок смешивается со слезами. Щеки пылают. — Прости, пап. Я сама не рада этому поступку. Но могу тебе поклясться — я действительно только танцевала. Это… это то, что я люблю. И я так хотела заработать денег сама. На свою студию.

Отец качает головой, смотря на меня с горькой нежностью.

— Глупая моя малышка. Я бы дал тебе любые деньги на твою мечту, снял бы последнюю рубашку ради своей дочурки. А вся эта история с универом? Ну почему ты не сказала, что эта специальность тебе не нравится, а?

Я морщусь, отворачиваюсь, чувствуя новый прилив стыда.

— Прости… Я… Мне очень стыдно. Ты вложил столько денег в мое образование, а я…

Он аккуратно поворачивает мою голову к себе.

— Я не про деньги, а про доверие, милая. Мы бы нашли выход. Я никогда не хотел бы причинить моей дочери боль.