Чтение онлайн

— Прости. Я так люблю тебя, папочка.

— Я тоже, мой воробушек.

Я смеюсь сквозь слезы детскому прозвищу, и на секунду все кажется почти нормальным. Потом замолкаю, боясь поднять на него глаза.

— А ты… ты знаешь про…?

— Про что? — папа хмурится.

— Про Михэля… — и почти сразу смущенно отвожу глаза от непонимающего взгляда отца и бормочу: — Да нет, ничего такого. Сущая ерунда…

В этот момент дверь в палату с грохотом распахивается, ударяясь о стену.

В проеме, затмевая собой все белое стерильное пространство, стоит Михэль. Он одет в дорогой, но помятый костюм без пиджака.

Волосы всклокочены. Лицо бледное, осунувшееся, с плотно сжатыми челюстями.

Но его глаза… В его глазах бушует целый океан — паники, облегчения, безумной нежности и чего-то еще, дикого и первозданного.

И это мужчина с «невестой»?! Тогда почему он смотрит на меня так, словно я его единственный якорь в шторм?

Стоп… А почему он вообще тут?

Я широко раскрываю глаза, не веря, что это не галлюцинация, вызванная болью и лекарствами.

Отец резко оборачивается, его тело мгновенно напрягается, он уже открывает рот, чтобы задать какой-то вопрос.

Но Михэль не дает ему и шанса.

Он двумя шагами пересекает палату и склоняется надо мной. Его руки, большие и теплые, сжимают мое лицо так бережно, словно я хрустальная.

Пальцы его впиваются в кожу на щеках, большие пальцы проводят по скулам, заставляя учащенно биться сердце. Его взгляд приковывает меня к месту.

— Привет, — его голос… в нем нет и следа былого холода.

— Здравствуй, — шепчу в ответ.

Он наклоняется ближе, исцеляя меня.

Его губы прикасаются к моим не сразу — сначала он чуть касается уголка моего рта, как бы проверяя реальность происходящего. А потом… Потом Михэль целует меня.

Это не поцелуй страсти.

Это поцелуй-вопрос, поцелуй-мольба, поцелуй-исповедь.

Его губы твердые, чуть сухие, они движутся медленно, почти несмело, выпытывая, прося прощения. Я чувствую вкус его дыхания — табак и мята, что-то неуловимо родное. Михэль отстраняется всего на сантиметр, чтобы прижаться своим лбом к моему.

Глаза в глаза. Душа к душе.

— Простишь меня? — его шепот заставляет задрожать мои губы.

Я чувствую, как по моим щекам снова текут слезы. Он смахивает их большими пальцами, и его прикосновение обжигает.

— Может быть, — выдыхаю я, и в уголках его губ появляется горькая, грустная усмешка.

И тут раздается оглушительный рев, от которого, кажется, содрогнулись стены.

— МИХЭЛЬ, КАКОГО ХРЕНА?! ТЫ СОВСЕМ АХУЕЛ?!

Ой…

Вот черт. Представление начинается.

Я нехотя отрываю лоб от ее лба, но не отпускаю лицо Лилит, не даю нашему взгляду оборваться.

Со вздохом поворачиваю голову к Вадиму. Он стоит, багровея, его кулаки сжаты. Кажется, пар пойдет из его ушей.

Да, брат, я понимаю тебя. Прекрасно понимаю. Но сейчас ты мне не помешаешь.

— Ты ее старше почти на двадцать лет, блять! — Вадим не говорит, а выплевывает слова. — Ты мне как брат! Я тебе доверял свою дочь, а ты! Ты!..

— Я люблю ее, — говорю я.

Голос мой тих, но налит такой уверенностью, что даже Лилит замирает, взирая на меня своими искрящимися глазами, которые я так долго заставлял плакать.

Это все, что я могу сказать. Это единственная правда, которая сейчас имеет значение.

В ответ несется новый виток мата. Вадим делает стремительный выпад вперед. Его кулак со всей силой врезается мне в скулу. Голова отшатывается, по рту расплывается знакомый медный привкус.

Принято. Справедливо. Он имеет на это полное право.

Я потираю челюсть, но не отступаю ни на шаг, глядя на него прямо.

— Знаешь, за что? — хрипит Вадим, его грудь тяжело вздымается.

— Знаю, — спокойно отвечаю я. За то, что причинил боль его дочери. За то, что предал его доверие. За все. — Но и ты знаешь, что в следующий раз я верну удар. Считай этот пропущенный кулак бонусом тебе за то, что я огорчил твою дочь.

— За то, что ты огорчил мою Лилит, я тебя вообще евнухом сделаю! — рычит он, делая еще шаг вперед.

— Папа, не надо! — вскрикивает Лилит, и я мгновенно поворачиваюсь к ней, забыв о брате. Главное — чтобы она не двигалась резко, не причинила себе боль.

И тут она выдает, срываясь на крик:

— Это я его соблазнила, папа! Это я! Я сама сделала ему минет, я угнала и разбила его машину, а потом…

«Черт. Маленькая, ну зачем?! Особенно про минет. Этого сейчас прямо не хватало» — мысленно простонал, предчувствуя новый виток апокалипсиса.

Слова «минет» оказывается достаточно. Лицо Вадима искажается гримасой такого первобытного ужаса и ярости, будто он только что узнал, что его дочь принесли в жертву древнему божеству.

Кажется, теперь из его ушей действительно пошел пар.

— ТЫ… ЧТО?! — это уже был не крик, а какой-то надрывный, звериный рев.

Его кулак снова летит в мою сторону. На этот раз я успеваю уклониться, ловя его запястье с силой, которой он от меня не ожидал.

— Хватит, Вадим, — говорю тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово сквозь свой гнев. — Следующий удар я действительно верну. И мы будем выяснять отношения в коридоре, а не у больничной койки твоей дочери. Она напугана и ранена. Ты действительно хочешь продолжать этот цирк при ней?

Он замирает, тяжело дыша, его глаза бешено метаются от моего спокойного лица к бледному, испуганному лицу Лилит.

Он заводит другую руку за голову и издает звук, среднее между рычанием и стоном.

— Ладно, — он выдыхает, и я отпускаю его руку. — Ладно. Но это не конец разговора.

— Я и не надеялся, — сухо отвечаю.

Пользуясь его замешательством, я поворачиваюсь к Лилит. Сажусь на край кровати, закрывая ее собой, и снова беру ее руку. Мой палец автоматически находит ее пульс и следит за его частым, но ровным ритмом. Жива. Цела. Моя.

— Вадим, дай нам пять минут. Пожалуйста, — мой тон не оставляет пространства для споров, но в нем звучит искренняя просьба и уважение к сводному брату и другу.

Отец Лилит смотрит на нас еще мгновение, потом мычит что-то нечленораздельное, разворачивается и выходит из палаты, громко хлопнув дверью.

Я поворачиваюсь к Лилит. Мои пальцы переплетаются с ее, гладят костяшки, запястье. Такая хрупкая. И такая сильная.

Аккуратно, стараясь не задеть ее больные места, устраиваю ее так, чтобы она сидела на кровати.