Своевременные мысли о Российском парламенте
Шрифт:
Читатель, представь себя — безвинного — в камере смертников, хоть одну ночь, проведенную там. И если можешь — повтори для себя с новым чувством: факты священны…
Скверная роль
В грандиозном театре нашей жизни все мы (вернее, почти все) играем эту роль или поставлены в такое положение, когда не играть ее — невозможно. Эта скверная наша зависимость от всего и вся свойственна не только сегодняшнему дню, когда особенной пустотой отличаются магазинные полки, но и вчерашнему, и позавчерашнему, когда товаров было несколько больше. Чтобы описать неслыханные переживания, интриги и катаклизмы, связанные с этой ролью, потребовался бы, наверное, талант великого Данте, по крайней мере — Достоевского, в ракурсе униженных и оскорбленных.
В наши дни приобретение ковра, телевизора, стиральной машины, холодильника, одежды, обуви, не говоря уже о видеомагнитофоне или машине, получает затейливую и достаточно унизительную окраску. Кроме того, квартира, образование, заработная плата, трудовой отпуск и вообще все, что связано с жизнедеятельностью современного советского человека, опутано и заковано железными сетями круговой зависимости, которые еще хуже, чем круговая порука. Зависим от аппарата, от чиновника любого уровня (тяжкая зависимость, что называется, с головы до пят), и далее от всех — от продавца, швейцара, проводника, кассира (легкая зависимость).
Круговая зависимость, порочный круг. Не вырваться просто так. И жить в этом круге можно, лишь исполняя скверную роль нарушителя известных и неизвестных тебе законов и постановлений. Ни в одном обществе, ни в одной стране не стерты так границы между криминальным и обычным человеческим миром, как у нас, ибо все виноваты, все что-либо нарушают, каждый на крючке. И обычному рядовому человеку окружающий его мир не устает повторять: «Ты виноват, виноват, виноват». И эхом отдается из его души: «Виноват, виноват, виноват». Виноват за то, что в холодильнике то, чего в магазине нет, за импортные брюки и ботинки виноват, за дефицитную книгу, за мебель, за квартиру, за очки в хорошей оправе виноват, виноват, ви-но-ва-а-а-т. За авиационный билет и за железнодорожный билет, и за все другие билеты, и за все прочие дефициты и знакомства, и за связи твои виноват, ох, и виноват же ты! И нет у тебя личной жизни, ибо проглядывается она, просматривается с укором.
Это маленький человек, у которого и связей немного, и ответственность невелика. А руководитель помимо воли своей опутан приводными ремнями большого хозяйства. Вот уж кто виноват не по мелкому, а по так называемому большому счету. Если он, закованный цепями бесконечных законных и подзаконных актов, будет им безропотно следовать, то дело свое обязательно угробит, да еще и с треском. А если отстоит детище свое — значит нарушит что-либо законное или подзаконное. Переступит через это — значит преступник. Но ведь без вины виноватый он — ибо не для себя.
Тринадцатый председатель несчастный первым на подмостки прорвался, чтобы о муках своих поведать хотя бы зрительному залу. Это тринадцатый, а просто председатель другую трактовку потянул. Он — Илья Муромец, Алеша Попович и Добрыня Никитич в одном лице, фантастический богатырь, в поганом круге на ногах устоял. Что же это за жизнь такая, коли устоишь — богатырем сделаешься. Человеку обычного телосложения как быть?
Впрочем, к чему задавать риторические вопросы? Задумаемся лучше: а для чего такое устройство жизни вообще? Или, используя газетный штамп нахальный — кому это на руку?
Скверная роль определяет зависимость, а зависимость формирует власть, которая сама по себе не только неслыханно вожделенна, но еще и сопровождается замечательными льготами, позволяющими власть имущему человеку уже не находиться в этой роли самому. Он как бы выводится из круга исполнителя и возвышается до режиссера. Распределяя направление и акценты в этом театре, режиссерский корпус, естественно, соблюдает интересы собственного клана. И в этом плане ни в коем случае не следует исчислять принадлежащую им лишь их частную собственность, ибо, по словам Маркса, «государственная собственность становится собственностью чиновничьего аппарата».
Однако скверную роль нельзя играть бесконечно, независимо от желания тех или иных лиц. Она размывает гражданственность, разрушает интеллект и эмоциональную сферу, и тогда проявляются грозные симптомы общественной болезни. Они прослеживаются буквально в любом слое общества. Это и положение рабочего, которому предприятие не позволяет законно заработать, то есть реализовать себя в труде, что в свою очередь экономически не укрепляет, а разрушает страну. Это и абсурдное состояние колхозника, который берет из колхозного амбара чужое, не свое. Это и то положение, в котором оказывается творческий человек, получающий не от меры таланта своего. И все это вместе истребляет, выжигает гражданственность дотла.
Режиссура скверной роли настолько всеобъемлющая, настолько всеохватывающая, настолько проникла во все поры нашей общественной жизни, что никакими уже заклинаниями ее не изгнать и никакими красками не затереть, не закрасить. Здесь нужны меры сверхрадикальные. Прежде всего — окончательное переустройство общественного сознания и государственных институтов. Мы должны наконец разгрести Авгиевы конюшни. Другого выхода нет.
Не будь ленивцем!
История уничтожения многочисленных «врагов народа» не исчерпывается их физической ликвидацией. Это еще и серия непрерывного надругательства над жертвами террора. И в самом деле — феномен надругательства естественно распространялся и на тех людей, которые воспринимали, принимали и верили клевете. Особенно невыносимо данный феномен выглядел в том случае, когда по поводу одной и той же жертвы социальная позиция периодически коренным образом изменялась. Друг, враг, снова друг.
Интересно, с точки зрения психологической, как легко и всеядно формировались различные образы в массовом сознании, иной раз даже с кокетливой деталировкой. Возьмем, например, Иосипа Броз Тито: несгибаемый коммунист, отважный партизан, замечательный вождь братского югославского народа. И вдруг он же — фашистский ублюдок, немецкий шпион, вероломный провокатор, изменник. И тысячи советских людей дружно скандируют по команде: «Клика Тито будет бита!»
Спустя некоторое время такое же всеобщее понимание встречает уже третий образ этого человека. Броз Тито — человек, в общем, порядочный, но себе на уме. И по новой команде умудренные собеседники поверяют друг другу многозначительно: «Осторожнее бы с ним надо!»
То же с прославленными героями Красной Армии. Легендарные командармы и маршалы, которых еще вчера восторженно приветствовали миллионы сограждан, вдруг по приказу становились выродками, извергами и убийцами. А потом, вновь по приказу, их возвратили в лоно легенды. Подобные судьбы были растиражированы в миллионах экземпляров. Это и ученые — академики Вернадский, Вавилов, Юдин, Виноградов, и деятели культуры — Бабель, Мейерхольд, Мандельштам, Гумилев, и затравленные при жизни пропагандой Ахматова, Зощенко, Пастернак, Шостакович. И люди иного круга, иного служения, которые яростно, до самого конца своего поддерживали клевету и террор: Каменев, Зиновьев, Бухарин, Рыков… И несть им числа…
И право же, оторопь берет даже не от массовости учиненных зверств, но именно от какой-то фатальной покорности зрителей этого действа, от удивительной способности их мозга поворачиваться ровно на тот градус, который задан руководством. Впрочем, данный феномен наблюдается не только в нашей стране. Нацистская Германия, фашистская Италия, полпотовская Камбоджа — все это примеры не только жесточайшего террора, но и неслыханного, загадочного в своей успешности, оболванивания людей. Впрочем, настолько ли загадочного?