Чтение онлайн

Той весной она сомневалась во всем, даже в своих желаниях: ее смущал нежданно-негаданно начавшийся роман с Валерой; она испытывала стеснение, переступая порог храма. Валера был некрещен, к религии относился как к важной части истории народа, и уж, конечно, не заводил в их «конфетно-букетный» период никаких разговоров, относящихся к непостижимой части души.

Говорили влюбленные все больше о душах больных, то есть буквально о душевнобольных, которых Валера пытался лечить с помощью понятных ему инструментов — последовательной психотерапии и медикаментозно.

Начав жить одним домом со своим «мозгоправом», как она его ласково окрестила, человеком чутким и умным, но часто, в силу длительного холостяцкого одиночества, придирчивым и даже сварливым, Варвара Сергеевна ловила себя на том, что благодарит Бога за Валеру.

Именно Бога, а не случай или судьбу, как это делала раньше.

Потому что только Бог определяет и случай, и судьбу…

И это простое, почти детское открывшееся ей понимание сложных вещей придавало сил, заставляло мириться с недостатками близкого человека и постепенно отучать себя от того, с чем срослась за годы женского одиночества — обвинять во всем сначала ближнего, а потом уже (иногда) и себя.

В конфликтах с дочерью и мужем— как серьезных, так и пустяковых, Варвара Сергеевна сменила вектор: вопросов к себе у нее появлялось несопоставимо больше, чем к ближним…

Приняли крещение они с доктором вместе, в середине прошедшего августа, в уже — в который раз на ее памяти — обновленной, внезапно восставшей против всего «цивилизованного» мира стране. Как будто тем самым молча сделали выбор — с кем они и на чьей эти такие разные по отдельности люди стороне. Перед этим важным событием Варвара Сергеевна подошла к батюшке и честно призналась, что не знает, была ли крещеной в раннем детстве. Родители ничего об этом не говорили, а метрик или каких-то связанных с таинством крещения артефактов на пыльных антресолях ее бывшей (а ныне дочкиной) квартиры не нашлось.

Батюшка, моложавый, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой и серыми глазами, во взгляде которых читалось многое: и выпавшие когда-то на его долю сомнения и страдания, и печаль о греховности мира, и радостное удивление ему же, миру, исполненному добра и чудес, выслушав ее, улыбнулся.

Прикоснулся к плечу смущенной, долго и путанно говорившей Варвары Сергеевны:

— Выход есть. И слова в обряде найдутся. Не одна вы такая, кто не знает, а вашей вины в том нет. Время было такое. Приходите, как и хотели, с мужем. Три дня попоститесь, не забудьте накануне исповедаться и причаститься.

Из храма после таинства муж и жена вышли рука в руке, а не под ручку, как бывало, когда отправлялись на прогулку. Шли по городу, молчали каждый о своем и оба вместе — про общее, про то, что накрепко их объединило.

Украдкой поглядывая на мужа, Варвара Сергеевна размышляла: рассказать про ее первый, в период начала их романа робкий визит в храм? Но смолчала, решила сберечь в себе это хрупкое, похожее на сказку воспоминание: как неловко, но искренне, озираясь на примерных прихожанок, крестилась, как ловила слова певчих и, почти не различая этих слов, поражалась их красоте, как любовалась на спокойные, мудрые лики святых, и как неожиданно для себя заплакала, всеми клеточками ощущая благодарность, не судьбе — Богу.

И вот теперь, спустя несколько месяцев, поглядывая на цифры электронного табло, она не знала, как объяснить дочери, которая выросла в эпоху распада, что ценности русского человека можно выразить всего в одном предложении: «Вера, долг, семья, любовь». Для зятя слово «долг» оказалось нечуждым, хотя бы за это его стоит уважать и не устраивать истерик…

— Пусть разбираются сами! — вздрогнув от неожиданности, услышала она жесткий женский голос.

Варвара Сергеевна обернулась — подошедших было двое. Говорившая была дамой слегка за шестьдесят, а другая, внимавшая ее словам, выглядела лет на сорок.

— Будешь давать ей советы, еще и виновата во всем окажешься, — рубила фразами воздух возрастная.

У нее было слегка одутловатое, но породистое лицо. Одета она была добротно и со вкусом, в отличие от молодой подруги в трениках-худи.

— Она самый настоящий паразит! Присосалась к тебе и пользует.

— Она моя единственная подруга, — робко оправдывалась темненькая востроносая женщина.

На ее невзрачном миловидном лице застыла растерянность.

— И что?! — напирала возрастная. — Это ты записала ее в лучшие подруги. Поверь, она тебя таковой не считает.

— Считала и считает, — едва слышно, словно извиняясь, отвечала спутница. — Мы со школы вместе.

— Вместе вы до сих пор потому, что она тобою пользовалась! Сливала на тебя, как на бесплатного психолога, весь свой шлак. Десятилетиями сливала, а сама только про деньги и мужиков думала, ты ее и вовсе не интересовала.

Варвара Сергеевна украдкой окинула агрессоршу взглядом: хорошая водолазка, солидные, в модной оправе очки, плюс жесткий личный опыт, не только читающийся во взгляде близко посаженных зеленоватых глаз, но будто тончайшим слоем яда покрывший черты ее лица.

Таким часто верят.

— Пусть так… Виктория Андреевна, Саша сильно изменилась. Мы не про материальное все больше с ней говорим, а… о гуманизме. Она, кстати, в храм стала ходить!

Виктория Андреевна натужно хохотнула и глухо закашлялась в кулак:

— Оля, пространные разговоры о гуманизме, как правило, заводят те, у кого не все хорошо в жизни. И в храм запоздало бегут они же.

Варвара Сергеевна с трудом поборола импульсивное желание вмешаться в подслушанный «монодиалог».

— Ведь это нормально для любого думающего человека — говорить не только о проблемах, делах и тряпках, — извинялась Оля. — И…

— Что нормально?! — перебила Виктория Андреевна. — Когда ее какашкина контора процветала, что-то она все больше Миланами да пляжами Испании интересовалась. А сейчас, когда ввели санкции, а на нее открыли уголовное дело, вдруг вспомнила о гуманизме?! Про Бога вспомнила! Оля, не будь наивна. Она подводит тебя к тому, что ты вскоре передачи будешь ей таскать. И левретку ее выгуливать, и вытирать за ней ссанье тоже будешь ты.

— Она приучена к пеленке.

Агрессорша слышать возражения, похоже, не привыкла:

— Думаешь, она сожителю своему теперь нужна? На сколько он ее моложе?

— На десять лет.

— Ты сама-то в это веришь?

— Во что?

— В то, что этот Виталик… или как его там, был с ней по любви?

— У них чувство… Она часто про это говорит.

— Видимо, чувство и заставило его в первых рядах подлежащих мобилизации дернуть в Астану. А тут еще на Сашу дело завели… — В голосе Виктории Андреевны не было ни доли сочувствия, напротив — констатируя факты, она будто ими упивалась. — Не вернется он к ней никогда.