Священный обман
Шрифт:
— Что? — Тихо спросила я, уже смеясь, когда его пальцы нежно коснулись моих. Он потянул мое обручальное кольцо вниз ровно настолько, чтобы показать изящный курсив под ним.
Его имя.
Отпечатано на моей коже.
Совпадает с моим собственным именем, вытатуированным на его безымянном пальце.
Месяц назад – поздно ночью, слишком спонтанно – мы разговаривали, пока город не уснул. Одно привело к другому, и каким-то образом мы оказались в крошечном тату-салоне посреди ночи, тихо смеясь, пока чернила впечатывались в нашу кожу. Я бы никогда не подумала, что он способна на такое – Маттео, который всегда зарекался не делать татуировки.
Но я догадывалась, что любовь умеет менять правила.
Он поднял мою руку, запечатлев поцелуй на безымянном пальце, прямо поверх чернил. Потом еще один на костяшках пальцев. Потом на ладони. Каждый раз медленнее предыдущего, как будто он запечатлевал этот момент в памяти.
— Мне нравится, — пробормотал он. — Мне нравится, что это наше.
Прежде чем я успела ответить, он снова поцеловал меня – теперь голодный, непримиримый. Я наклонилась к нему, кружева коснулись его костюма, сердце бешено колотилось, зная, что весь мир ждет за этой дверью.
Но на несколько украденных секунд остались только мы.
И так будет всегда.
Итак, когда он задрал мое платье до талии, я уже расстегивала его ремень.
Десять минут спустя мы вышли вместе, держась за руки, сердца все еще колотились – не от нервов, а друг от друга. Мои губы все еще покалывало, а между ног все еще ныло от того, что Маттео был внутри меня. Мое платье казалось теплым, обжитым. Любимым.
Перед нами открылся сад, залитый солнцем и уютный, белые стулья, расставленные мягким изгибом под цветущими деревьями. Розы взбирались по каменным стенам. В воздухе пахло летом и обещаниями. Все уже были там – семья, друзья, люди, которые что–то значили — и обернулись, как один, когда увидели нас.
На этот раз, когда я вышла вперед рядом с Маттео, не было никакого представления, которое можно было бы провести вместе.
На этот раз я имела в виду каждое слово, которое собиралась сказать.
Когда священник говорил, я слушала – не потому, что должна была, а потому, что хотела. Когда я произносила свои обеты, мой голос не дрогнул. Мои руки не дрожали. Я не думала о стратегии, видимости или выживании.
На этот раз мое сердце было чистым.
На этот раз моя любовь была настоящей.
Говоря это, я смотрела на Маттео, по-настоящему смотрела на него, на человека, который вскрыл меня и сшил обратно терпеливо и преданно. Он смотрел на меня так, словно я была единственным существом в мире, как будто само солнце остановилось только для того, чтобы посмотреть, что я скажу дальше.
Когда настала его очередь, я почувствовала, как каждое слово приземляется где-то глубоко в моей груди, постоянно и устойчиво.
Когда мы сказали, я согласен, это не было соглашением.
Это был выбор.
— Вы можете поцеловать невесту, — сказал служитель, улыбаясь.
Маттео не колебался. Он обхватил мое лицо ладонями и поцеловал полностью, открыто, на этот раз не отворачиваясь. Никакой секретности. Никакой сдержанности. Просто любовь – теплая, настоящая и всепоглощающая.
Радостные возгласы, смех, аплодисменты – чистое счастье разливалось вокруг нас. Я услышала, как Мария и Кали заплакали. Наталья засмеялась от радости. Тревор присвистнул. Зак прокричал что-то радостное.
— Моя Донна... — Маттео поцеловал меня в щеку после того, как мы отстранились, улыбаясь так, словно не мог поверить, что это реально.
Но это было так.
В домашнем кабинете моего отца пахло старой кожей, эспрессо и полиролью – так же, как и всю мою жизнь. Панели из темного дерева, окна от пола до потолка, выходящие в ухоженный сад, солнечный свет длинными золотистыми полосами пронизывает комнату. Где-то за этими стенами флористы поправляли пионы, а музыканты настраивали струны для моей свадьбы.
Но здесь это был бизнес.
Маттео сел рядом со мной, сняв пиджак, закатав рукава ровно настолько, чтобы казаться непринужденным. Моя рука легко легла на его запястье – приземленное, знакомое. Напротив нас за своим столом сидел мой отец, Энцо ДеМоне полностью владел комнатой, не повышая голоса. Джио откинулся на спинку одного из кресел, покуривая сигару, спокойный и непроницаемый.
А потом появился Сальваторе Моретти.
Он удобно устроился у окна, баюкая месячную девочку, словно она ничего не весила, но в то же время была целым миром. Амайя Роуз. Розовый бантик, сонные глаза, крошечный кулачок, прижатый к груди. Контраст был почти абсурдным – один из самых могущественных мужчин преступного мира Нью-Йорка нежно укачивал новорожденную, бормоча всякую чушь себе под нос, когда она шевелилась.
Он не выглядел страшным. Он выглядел… Смягченным. Изменившимся.
Наталья помирилась со своим отцом. Я знала это. Я не знала, как и чего это стоило, но, увидев его таким, поняла, что это было реально.
И видя, какой счастливой она была раньше, и тот факт, что она доверила отцу свою малышку… Я знала, что все, должно быть, получилось.
Встреча проходила быстро – территории, сроки, альянсы.
Затем Джио слегка выпрямился, не сказав ни слова, отчего воздух в комнате изменился.
— Я готов вступить в брак, — спокойно сказал он. — Всё готово.
И Маттео, и я были удивлены. Он был скрытным в течение нескольких месяцев. Дотошный. Слишком молчаливый по этому поводу.
Я переводила взгляд с одного на другого. — Правда?
Взгляд отца метнулся ко мне, что-то понимающее промелькнуло в его глазах. — Я одобряю выбор Джованни.
Конечно, он знал.
Губы Джио дрогнули – едва заметная улыбка, пока он курил свою сигару. Больше он ничего не сказал.
Я открыла рот, чтобы спросить, кто, но тут раздался стук в дверь.
Отец поднял глаза от своего стола. — Войдите.
Я оглянулась через плечо и увидела, что дверь открыта, но внутрь вошла никто иная, как Кармен Моретти.
– Ты хотел меня видеть? — спросила она спокойным голосом, с идеальной осанкой — светло-каштановые волосы зачесаны назад, платье безукоризненно.
Я никак не отреагировала. Внешне — нет.
Внутри что-то хрустнуло.
Мой взгляд тут же скользнул к Джио.
Его лицо было спокойным, на первый взгляд апатичным – обычное дело. Но на этот раз я не упустила его. Блеск под спокойствием. Напряжение слишком тщательно сдерживалось на его челюсти. Вид человека, стоящего именно там, где он намеревался стоять.