Чтение онлайн

Слава Богу, им не удалось провести в жизнь эти решения. Уговорами мне удалось затянуть время. Я попытался им объяснить, что молодой епископ не может начать служение с закрытия монастыря: это дискредитация всей его будущей деятельности. Так наступил апрель 1962 года. В то время я уже почти полгода был заместителем председателя Отдела внешних церковных сношений. Пользуясь служебным положением, я направил в Пюхтицы первую иностранную делегацию – лютеран из ГДР.

В те дни мой отец лежал с инфарктом, которого так и не перенес. А я должен был его покинуть, чтобы сопровождать иностранных гостей. Помню, как мне было трудно расстаться с ним, но речь шла о спасении обители единственно возможным тогда способом. Впервые я сопровождал иностранную делегацию. У меня не было никакого опыта, лишь сильное желание спасти монастырь. И мой отец понял меня, как никто другой. Когда мы прощались, он пожелал мне успеха. Несмотря на болезнь, он продолжал молиться, чтобы Бог мне помог. И был рад узнать о хорошем результате этого дела. Даже его самочувствие значительно улучшилось от этой радости.

Вскоре газета «Нойес цайт» опубликовала восторженные отзывы лютеран от этой поездки и их фотографии. Вслед за первой делегацией приехали вторая, третья… и вопрос о закрытии монастыря и храмов, слава Богу, больше не поднимался».

Впоследствии епископ Алексий (Ридигер) потратил много сил на восстановление и укрепление Пюхтицкого монастыря, который неизменно сохранял значение центра духовной жизни женского монашества не только Эстонской епархии, а всей Русской Церкви, а также продолжал играть роль связующего звена между эстонцами и русскими.

Именно здесь будущий Патриарх проводил семинары, на которые он, в качестве председателя Конференции Европейских Церквей, приглашал представителей всех конфессий СССР, являвшихся членами этой Конференции: Армянской Апостольской Церкви, Грузинской Православной Церкви, Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов, евангелическо-лютеранских Церквей Латвии, Литвы и Эстонии и Закарпатской реформатской Церкви. Епископ Алексий часто служил литургию в этом монастыре, собирая по этому случаю русский и эстонский клир республики. «Единение эстонских и русских клириков, – вспоминал Патриарх, – в общем богослужении, а затем и в простом человеческом общении давало многим священнослужителям, особенно тем, кто нес свое послушание в труднейших материальных и моральных условиях вымирающих приходов, чувство взаимной поддержки».

Много сил положил будущий Патриарх и для спасения собора Святого Александра Невского. Патриарх вспоминал: «9 мая 1962 года мой отец ушел из жизни, я похоронил его на кладбище Александра Невского, рядом с моей милой матушкой. Помню, что сразу после похорон уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви предложил мне подумать о том, какой из таллинских храмов должен стать новым кафедральным собором в связи с решением городской молодежи переоборудовать собор Святого Александра Невского в планетарий. Нужно было начинать бороться, не теряя ни минуты. Я попросил его немного подождать с решением, до праздника Святой Троицы, а сам начал готовить материалы в защиту собора. Пришлось обратиться к изучению прошлого и подготовить для власти исчерпывающую справку по истории собора. В частности, я рассказал о том, как немецкие силы в Эстонии пытались закрыть храм, свидетельствующий о нерушимой духовной связи Эстонии и России. Самым серьезным политическим аргументом оказался тот факт, что сразу после оккупации Таллина немецкими войсками в 1941 году собор был закрыт и бездействовал все время оккупации. «Вот обрадуются реваншисты в Германии, – написал я в записке, – и то, что они не сумели сделать, свершила Советская власть!» Видимо, из Москвы последовала определенная директива, и уполномоченный мне сурово заметил: «Мало чего молодежь хочет…»

Такой же мотивировкой (обращением к историческим фактам и национальному самосознанию) епископ Алексий сумел сохранить самое древнее деревянное здание в городе – храм Казанской иконы Божией Матери 1721 года постройки. По плану развития эстонской столицы новая городская артерия должна была пройти по территории храма, но после аргументов владыки Алексия светские власти изменили городской план и произвели более дорогие работы, чтобы дорога прошла вокруг храма.

Такой же инцидент произошел в 1964 году, когда районный исполнительный комитет Йыхви решил экспроприировать у Пюхтицкого монастыря храм преподобного Сергия Радонежского и бывшую летнюю резиденцию князя С. В. Шаховского, основателя этого монастыря, представив епископу в качестве обоснования наличие других храмов для «удовлетворения Ваших религиозных нужд». Епископу удалось продемонстрировать, что разрушение или иное использование храма, в котором находилась усыпальница князя Шаховского, губернатора Эстляндии, потратившего столько сил на укрепление союза между Эстонией и Россией, не было бы необходимо ни с исторической, ни с политической точек зрения.

В 1960-е годы в Эстонии некоторые церкви были закрыты не только из-за давления политической власти, но также из-за резкого уменьшения числа верующих среди эстонского сельского населения, поскольку новое поколение было воспитано в атеизме и в пренебрежении к Церкви.

Епископ Алексий выплачивал суммы налогов для выживания этих храмов из доходов епархии или из собственных средств, если в деревнях оставалось хотя бы небольшое количество верующих. По данным 1965 года, Таллинско-Эстонская епархия имела 90 приходов (57 эстонских, 20 русских и 13 смешанных), которые содержали 50 священников. Во всей епархии было 6 диаконов и 42 клирика, находившихся на покое. Приходы были разделены на 9 благочиний и 2 монашеские общины. С 1965 года епархия начала ежегодно публиковать на эстонском языке «Православный календарь» тиражом 3 тысячи экземпляров, поздравительные послания епископа на эстонском и русском языках, распечатки песнопений богослужений.

С 1969 по 1986 год, когда епископ Алексий был переведен на Ленинградскую кафедру, став митрополитом Ленинградским и Новгородским и временно сохранив управление Эстонской епархией, он совершал около 120 богослужений в год, более двух третей из которых – в Эстонии. Только в 1973 году был нарушен этот порядок, когда владыка Алексий, получив инфаркт миокарда, не мог служить в течение нескольких месяцев. С 1983 по 1986 год владыка Алексий совершал до 150 богослужений в год. В своих богослужебных заметках будущий Предстоятель Русской Православной Церкви указывал, например, что в Эстонии во время литургии в соборе Святого Александра Невского на праздник Входа Господня в Иерусалим 11 апреля 1971 года он причастил 500 верующих из 600 присутствовавших.

В тех же записках владыка вспоминал, что за год до своей епископской хиротонии были прекращены крестный ход и ночное богослужение на Пасху из-за хулиганских выходок в Таллинском соборе. На второй год своего епископского служения владыка Алексий решил возобновить пасхальные ночные богослужения, на которые собирались многие верующие. С тех пор они совершались регулярно, и более не происходило ни одного случая хулиганства. Эти и другие факты, зафиксированные в заметках епископа, свидетельствуют об активном участии верующих во всех приходах, и, конечно, достижению этого результата способствовало прекрасное знание эстонского языка, на котором проповедовал митрополит Алексий.

Первые годы епископского служения будущего Патриарха совпали с периодом хрущевских гонений, которые достигли своего пика. Молодой епископ потратил много сил на сопротивление агрессии коммунистического государства для сохранения святынь православия. «Одному Богу известно, сколько каждому из оставшихся в Советском Союзе, а не уехавших за рубеж священнослужителей пришлось пережить, – вспоминал Патриарх. – В настоящее время, конечно, ситуация другая. Но и сегодня наша Церковь имеет врагов, как это ни странно. Тогда враг Церкви – только один, и он известен, а теперь в нашем современном мире, со всеми его социальными, политическими, национальными проблемами Русская Православная Церковь имеет многочисленных врагов».

Патриархи Пимен, Алексий II вместе с другими епископами относятся частью историков к категории клириков Русской Православной Церкви, которые словом и делом утверждали не только лояльность, но и патриотизм по отношению к коммунистическому обществу. Однако в свете изучения исторической, политической и социальной ткани эпохи, в которой действовали представители Русской Православной Церкви, становится ясно, насколько в то время было абсолютно необходимо демонстрировать дисциплину и соответствие программной линии Советской власти. Только это представляло единственную возможность для епископа Русской Православной Церкви выделить себе среди жестких механизмов контроля Советской власти пространство, пусть и крохотное, но столь необходимое для деятельности и выживания Церкви. В Советском Союзе жестокость системы не могла признаваться никаким образом, ни публичным, ни частным. Это показывает тот факт, что в период с 1917 по 1941 год почти все православное духовенство было уничтожено, а его немногие выжившие представители были подвергнуты арестам и заключению в концентрационных лагерях.

Итальянский дипломат Пьетро Куарони, специалист по российским вопросам, еще в 50-е годы XX столетия справедливо заметил: «…Политика Патриархов Сергия и Алексия I была уникальной для Советского государства, так как поддерживала идеологию, отличную от официальной… Православная Церковь в России представляет собой не безучастную потенциальную силу. Революционная буря перевернула Церковь и духовенство, но также и очистила их. Кто имел мужество оставаться и быть священником в течение всех этих лет гонений и страданий, является по-настоящему верующим человеком. Остались немногие, но те, которые остались, – это святые, фанатики. Их руководители, помимо этого, являются людьми умными, культурными, подготовленными и движимыми твердым стремлением к действию. Они готовы трудиться не только с помощью словесной проповеди, но и примером собственной жизни в бедности, самоотверженности и жертвенности. Этот нравственный огонь, как противовес растущей бюрократизации коммунистического аппарата, является действительно подлинной силой. В глубине русской души остается, как полагают многие, искра прежней духовной тенденции, и я уверен, что в конце концов мы должны стать свидетелями возрождения религиозного духа в этой стране… Патриарх Алексий I и его сотрудники являются людьми умными, закаленными гонениями, тюрьмами и пережитой нищетой. Чудесным образом у них появилось поле для религиозной деятельности, хотя и скромное, но которое казалось немыслимым несколько лет назад. И они, движимые глубокой религиозной убежденностью, вовсе не собираются рисковать пространством, полученным в гладиаторских противостояниях, при подчеркнутой независимости по отношению к государственной власти. Эти противостояния могли бы действительно показаться интересными для сцены, но их результат, при общей атмосфере, не был бы иным, кроме негативного». Если эти наблюдения были справедливыми в конце 1940-х и 1950-е годы – время передышки для Русской Православной Церкви, по причине нормализовавшихся отношений с Советским правительством, то поведение, лишенное «гладиаторских противостояний», стало абсолютно необходимым в годы разгара антирелигиозной борьбы, когда пришлось действовать будущему Патриарху Алексию II.