Чтение онлайн

–  Я в Торческе жил, - сказал Лют.

–  В Торческе? Пожгли его поганые, а людей кого порубили, кого в полон угнали.

–  Значит, я сирота.
– Он опустил голову, зажмурился, пряча слезы. Хоть и не любили его в родной семье, да все-таки больно и страшно было знать, что отец, братья и любимая сестрица убиты или, как он, обречены на неволю.

Сквозь слезы он почувствовал, как боярин привлек его к себе, усадил на лавку.

–  Не плачь, - сказал Данила Игнатьевич, - позади все твои беды. Живи покамест у меня, а там поглядим.

Неслышно вошел слуга, взглянул вопросительно на боярина. Тот сдвинул брови, указав глазами на стол, и слуга вышел. Через малое время он вернулся и принялся накрывать обед.

Еще несколько дней жили русские послы на веже Тугоркана - великий хан закатил в честь замужества дочери пир на половину Дешт-и-Кипчака. Ханы пили и гуляли с утра до ночи и на все застолья приглашали русичей.

Лют все эти дни безвылазно прожил в шатре Данилы Игнатьевича, опасаясь лишний раз нос наружу высунуть. Ему все мнилось, что за первым поворотом его ждут люди Аяп-хана, чтобы силой уволочь обратно в неволю. Ночами он тоже подолгу ворочался без сна, ожидая, что вот-вот разрежется полог и ворвутся к ним, сонным, половцы. А когда Данила Игнатьевич уезжал к хану, мучительно переживал отъезд и при встрече кидался к нему, словно после долгой разлуки.

Наконец свадебный поезд Тугоркановны был собран. Загодя в Киев был отправлен гонец, чтобы новой княгине приготовили достойную встречу, а наутро нового дня собрались и русские послы.

Люту справили новую свиту, дали коня. Он держался рядом с Данилой Игнатьевичем, нарочно стараясь не смотреть по сторонам. Ему было стыдно, что он оказался на свободе, в то время как сотни и тысячи русских людей оставались в неволе, но и радостно тоже.

Тугоркан давал за своей дочерью приданое, которое стоило почти четверть уплаченного Святополком Изяславичем откупа. Несколько верблюдов, сотня лошадей, несколько кибиток, нагруженных ее вещами, слуги и служанки, охрана из младших сыновей беев. Многие ханы выехали проводить дочь Тугоркана в новую землю. Они узкими холодными глазами провожали белую кибитку, где под войлоками мудрые женщины прятали невесту от чужих глаз и настороженно косились на русичей. Несмотря на то что эта свадьба должна была принести мир, русские и половцы оставались врагами.

Дорогу до Киева Лют запомнил плохо. Сердце летело впереди него. Он привставал на стременах, жадно ловил ноздрями ветер и то и дело оборачивался назад, опасаясь, что Тугоркан передумает и вышлет погоню отбить дочь - а может, кто из ханов-соперников решится на черное дело.

Но обошлось. И через десять дней свадебный поезд приехал в Киевскую землю. Двигаясь вверх по течению Днепра по его толстому ледяному покрову, они далеко слева оставили развалины Торческа - Данила Игнатьевич нарочно не хотел напоминать Люту о родном городе. За прошедшее время он прикипел к отроку и уже сам удивлялся, как он мог столько времени прожить один. Оговариваясь, он все чаще и чаще звал его сыном, но сам Лют, не ведая еще, чего ждать от судьбы, сторонился боярина.

В день, когда они подъезжали к Киеву, проглянуло солнце. Белокаменные стены Киева, вставшего на холме над Днепром, и сверкающие золотые купола поразили Люта, никогда не покидавшего маленький Торческ. Многоголосый переливчатый колокольный звон, невиданные по красе и величию церкви и хоромы именитых горожан, толпы людей на улицах, величественные Золотые ворота - на все это он взирал с разинутым ртом и непременно бы заблудился, если бы Данила Игнатьевич, горько усмехаясь в бороду, не приказал одному из холопов взять Лютова коня под уздцы и вести в поводу. Да что Лют! Вопреки воспитанию и советам старших сама хатунь Тугоркановна, не в силах сдержать любопытства, в щелочку посматривала на первый в ее жизни город. Высыпавшие на улицы люди видели в щели темный глаз, полоску смуглой щеки и тонкие нежные пальцы.

Ей было всего пятнадцать. Она не знала другой жизни, кроме летних и зимних кочевий. Руссы для нее были либо рабами-кощеями, либо врагами, с которыми неустанно воевал ее отец, братья и вся родня. А теперь между ними мир, и ее везут в жены урусскому князю. Наверное, урус батыр - урусские полонянки, с которыми она исподтишка беседовала, узнав, что ее выдают замуж в их сторону, рассказывали были и небылицы. Да и сами беи и нукеры много интересного могли поведать о своих врагах. По этим рассказам Тугоркановна и представляла себе своего мужа.

Он ждал ее на высоком белокаменном крыльце красивого терема. Возок остановился, нукеры отца расстелили ярую дорожку и откинули полог. Примолкшие было колокола грянули еще громче, оглушая даже привычных к трезвону киевлян.

Под руки, закутанная в богатые лисьи и волчьи меха, в высоком, унизанном золотыми и серебряными бляхами женском уборе, под скрывающим лицо полотном Тугоркановна выступила из возка. Святополк стоял на верхней ступеньке крыльца. Возле него теснились бояре - послы Ян Вышатич и Данила Игнатьевич впереди. Рядом ждал патриарх в белых ризах - он должен был вскорости крестить юную хатунь. Сыновья Святополка, Мстислав и Ярослав, тоже были там.

Святополк ждал свою новую жену. Ждал спокойно, без душевного трепета, ибо не любил ее, но понимал, что обязан взять ее и жить по закону, что только от этого будет зависеть мир на Руси. Он смотрел на сгибающуюся под тяжестью свадебных одежд половецкую княжну и ждал ее.

Подойдя, Тугоркановна медленно подняла голову. Две сопровождавшие ее женщины угадали ее порыв и откинули с лица девушки полог. Жених и невеста взглянули друг на друга.

Святополк увидел круглое смуглое личико, раскосые карие глаза, маленький алый рот, чуть курносый носик и еще - испуг в глазах. Девушка была очень молода. А Тугоркановна еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть, - перед ней стоял высокий, худощавый, загорелый, но все-таки показавшийся ей слишком бледным длиннобородый мужчина в летах ее отца - Святополку Изяславичу шел сорок четвертый год. И он не был тем батыром, которого рисовало в дороге девичье воображение.

Но женщина - лишь пыль на сапогах мужчины, даже если она дочь хана. И Тугоркановна молча поклонилась, опуская глаза и признавая власть мужа.

Как приятно было после долгого трудного пути снова переступить порог родного терема! Данила Игнатьевич сошел с коня. Дворовые холопы столпились у крыльца, громко радовались возвращению боярина из Половецкой земли.

Сделав несколько шагов к дверям, Данила Игнатьевич обернулся. Лют все стоял на дворе, глядя вслед его коню, которого увел конюший.

–  Иванко!
– окликнул он.

Лют вздрогнул. Уже несколько раз это имя срывалось с уст боярина, когда он звал его, но отрок так и не привык к этому.

–  Ну что же ты? Оробел?
– Данила Игнатьевич протягивал ему руку.

–  Идем.

–  Мне? Идти с тобой?
– В прежней жизни в доме княжьего тиуна Захара Гостятича он лишь бесштанным парнишкой забегал в палаты, а лет с пяти больше пропадал в людской да на улице.

–  А что? Это ведь твой дом, сын!

Захар Гостятич никогда не называл его сыном, не улыбался так светло и горько, не протягивал руки. И Лют сорвался с места, торопясь, пока не иссяк миг счастья: - Иду, отче!

Княжескую свадьбу сыграли через несколько дней, на Масленой неделе. Накануне в храме Святой Софии ее крестили именем Ирины.

Юная половчанка была воспитана в покорности и привыкла, что жена во всем зависит от мужа. Она готова была на многое, но когда ее, по обычаю, оставили одну в изложне, куда через некоторое время вступил великий князь, девушка, вместо того чтобы встать и приветствовать супруга, забилась в дальний угол пышной, пахнущей сеном и зерном постели.

Святополк подошел, присел на край. Он не любил эту худенькую девочку, несмотря на то что женское естество само по себе манило его. Но сей союз был более нужен Руси, чем ему. И князь дотянулся, привлек девушку к себе и стал целовать.