Чтение онлайн

Свечи стали притухать, хозяин поднялся, стал снимать нагар и вдруг насторожился, спросил гостя тихо:

— Слышь?

— Что?

— Шаги за дверью.

— Да, вроде что-то скрипнуло. А что?

— Это мама ходит, — прошептал Святослав испуганно.

— Но она же это…

— Два года уж, а все равно душа ее тут, во дворце, обитает. Во сне ко мне сколько раз являлась, все беречься наказывает. Берегись, говорит, великого князя. К чему бы это? А?

— А кто его знает. Надо бы тебе о том старуху ведунью спросить.

— Великий князь мне — отец родной, чего мне его беречься?

— Не всегда ж он будет великим. Кто-то ж за ним придет.

— За ним Вышеслав должен стать великим. А я его не знаю. Ты знаешь его?

— Нет. Он же в Новгороде возрос, там и вокняжился.

— Вот, наверно, про него мама и предупреждает меня.

— Тиш-ше. — Святослав поднял руку.

Они умолкли, даже дыхание затаили, прислушиваясь к ночи. Где-то далеко лаяла собака. Дворец молчал, изредка поскрипывая, потрескивая старыми костями, и даже, казалось, вздыхал о чем-то неведомом, припугивая своего хозяина и гостя его высокого.

Сторож порубный весьма удавлен был, когда пришел к нему сам великий князь. Скинул сторож шапку с головы, поклонился в пояс.

— Здравствуй, князюшка дорогой!

— Здравствуй, Ермила. Кажи свое хозяйство.

— Счас, счас, — засуетился сторож, отодвигая засовы дубовые.

Отодвинул, открыл дверь. Из поруба дохнуло сыростью, плесенью. И темень ударила в глаза.

— Сбегай, Ермила, к ключнице, пусть пришлет шандал со свечами. У тебя тут глаза выколешь.

Ермила вскоре явился с бронзовым шандалом о двух свечах.

— Хочешь с печенегом побалакать? — робко поинтересовался сторож.

— Да, — отвечал сухо князь, вступая со свечками в темноту поруба.

Ермила шел сзади и, когда князь остановился около занятой клети, тут же отодвинул дверной засов и открыл дверь. Владимир не стал входить, стоял в проеме, держа высоко на отлете шандал, чтоб лучше видеть заточника. Из темного угла отсвечивали лишь глаза пленника.

— Что, князь, пришел выкуп? — спросил Родман.

— Еще нет, Родман. Жду со дня на день. Как придет выкуп, тотчас отпущу тебя. Не задержу ни часу. Мы же договорились. Слово за твоими родичами. Как тут тебе? Как корм?

— Да что корм, князь, неволя убивает.

— Да, — вздохнул сочувственно Владимир. — Неволя — не мамка, сопли не вытрет. А как рука? Зажила?

— Да вроде получше, но все едино поднимать высоко нe могу. Что за богатырь у тебя, руки — что железо, думал, удавит, дьявол.

— Ян это. Он смог бы и удавить, коли б захотел, — отвечал, улыбаясь, Владимир. — Да ты, наверно, слышал о нем от Темира, тому уж лет с десять назад он его богатыря задушил.

— Этот сможет. Славный муж, такого у сердца держать надо.

— Ты вот говоришь, неволя тебя убивает, Родман. А принял бы нашу веру, знаешь, как легко бы тебе стало. Ей-ей, Родман, с крестом да молитвой тебе бы уж никакие муки не были бы страшны. А? Не надумал еще?

— Да думал уж я, тут во тьме больше и делать нечего. Думай да думай.

— Ну и что решил?

— Присылай иерея, Владимир Святославич. Пусть крестит. Може, и вправду на душе полегчает.

— Полегчает, Родман, истинный Христос, полегчает, — обрадовался князь такому решению пленника, более того, подумал, что если окрестится Родман, то он ему и выкуп вполовину скостит. Но только подумал, вслух не сказал. — Я ныне ж пришлю тебе иерея Анастаса. А ты, Ермила, озаботься сюда купель приволочь и воды в нее наноси.

— Ладно, — промямлил сторож, плохо скрывая свое неудовольствие.

— А теперь веди меня, кажи другие клети, свободные.

Владимир входил в другие клети, прохаживался по ним, пинал слежалую солому, тянул носом.

— Ну и дух здесь. Доси погаными пахнет. Не чистишь, Ермила?

— Так продухов нет, Владимир Святославич, — оправдывался сторож, — вот дух и застаивается.

— Ныне ж скажи, чтоб в двух клетях прорубили продухи в верхних венцах вполдерева. Скажешь, я велел. И выбрось эту гниль. — Князь пнул ногой солому. — Вычисти клети, соломы свежей с конюшни принеси.

— Али полона ждешь? — поинтересовался Ермила.

— Жду, — холодно ответил князь.

— Видать, полон высокий будет, не мизинный.

— С чего ты взял?

— Ну, сам же велишь продухи рубить, солому менять.

— Это чтоб тебя занять. А то сидишь без дела, мохом и плесенью оброс.

Святополк приехал в Киев с женой и епископа Рейнберна с собой привез. Владимир наблюдал в окно, как они поднимались по высокому крыльцу, думал с удовлетворением: «Ага, и лиса этого приволок. На ловца и зверь бежит. Хорошо, очень хорошо».

Первыми вступили в светлицу князя Святополк с Ядвигой, за ними шел Блуд с Рейнберном.

— Ну вот, Владимир Святославич, довез я твоих деток в целости и сохранности.

— Спасибо, воевода, спасибо. Ступай, умойся с дороги и не забудь на обеде быть. Ну, здравствуйте, дети.

Великий князь обнялся поочередно с невесткой, с сыном, епископу кивнул вполне дружелюбно.

— Садитесь, рассказывайте, как доехали.

Держался он с гостями приветливо, всячески подчеркивая свое к ним благорасположение. И на обеде они сидели близко от него, и за здоровье их было выпито всеми.

Даже Анастас, Жидьберн и Путята, знавшие, зачем позван Святополк, были в недоумении от такого радушия великого князя.

Но Владимир не хотел приступать к делу, не имея на руках ничего, кроме устного доноса подсыла. Ему было необходимо хоть одно письмо от польского свата с умыслами против него, киевского князя. А Андреяна не было, и о нем спросить никого нельзя было, не возбудив подозрения: а к чему это князю вдруг какой-то скопец-калека понадобился?

Однако Андреян явился через три дня после Святополка и сразу был уведен в светлицу великого князя.

— Ну? — в нетерпении спросил Владимир. — Привез?

— А то. Знал бы, каково мне их доставать было, — заныл Андреян. — Каких грехов на душу взял.

— Ладно. Бог простит. Отмолишь. Давай грамоты.

Андреян вынул из-за пазухи свиток пергаментный, протянул князю.

— Сколько тут?

— Две.

— Пошто мало?

— Зато самые злые. Почитай-ка.

Владимир развернул грамоту, ткнулся в текст и споткнулся:

— Они же на польском.

— Ведомо. Король-то поляк.