Чтение онлайн

Но как оказалось, не все разбойники спустились в землянку, один из них остался у костра, он, видимо, должен был сторожить стойбище. Не так от людей, как от зверей, могущих напасть на животных.

— Задай им корму да почаще наведывайся, — наказал Седой караульщику.

— Знаю.

— Как ковш [98] повернется ручкой на долонь [99] , разбудишь Тыря.

— Хорошо.

— Да не усни смотри, злыдень, огонек поддерживай, они на огонь-то побоятся.

Караульщик посидел у костра и, гоня сон, заунывно тянул какую-то песню. Потом, подкинув в огонь полешко, поднялся, направился к коням. Вернулся, опять сел у костра. Полулежа, отвалился на локоть, а немного погодя совсем лег на спину. И, видно, задремал. А вскоре донесся от костра храп. Уснул караульщик. Костер сразу стал сникать, и вскоре пламя совсем исчезло.

Ах, если б был у Волчка хоть засапожник. Подкрасться бы к спящему, ткнуть ему в бок. Но об этом лишь мечтать можно, не всякий способен убить спящего.

Но и это хорошо: спит весь притон. Волчок поднялся и осторожно стал пробираться по кустам к коням, стараясь не наступить на какой сушняк. Малейший шорох ветки заставлял замирать его на месте и высматривать сторожа, не проснулся ли.

Волчок уже был недалеко от коней, он слышал их хрумканье, но тут, на беду, его почуял Воронок, призывно захрапел и негромко заржал радостно. У костра вскочил сторож, разбуженный ржанием Воронка.

И Волчок с испугу, с отчаянья неожиданно даже для себя взвыл, взвыл по-волчьи: «У-о-у-у-у!». В вое его было столько тоски и отчаянья. Кони всполошились, рванулись на привязи. Серко и Гнедой оборвали поводья и кинулись прочь. Только Воронок, давно приученный к вою хозяина, остался на месте и лишь приплясывал в нетерпении.

В стане поднялся переполох. Разбойники выскакивали из землянки.

— Что? Кто?!

— Волки налетели, — кричал сторож.

— У тебя, с-сука, огонь погас. Дрых, злыдень!

— Что вы тут? Ловить надо!

— Тырь, беги за тем! А ты, Гузь, за мной. Порвут ведь волки-то…

В этом шуме и суматохе Волчок подбежал к березе, отвязал Воронка, потянул за собой в кусты. В кустах быстро проверил подпруги, они не были отпущены. «Пентюхи, — мысленно выругал он разбойников, не давшим коню отдыха от седла. И похвалил: — Ну и молодцы». Именно это и сберегло ему время, не надо было подтягивать. Вскочил в седло, пригнулся, чтобы не удариться о какой-нибудь сучок в темноте и не слететь наземь, и направил Воронка к дороге. И вновь завыл: «У-у-о-о-о-у-у-у!» — понимая, что за волком разбойники не погонятся, а вот напуганным коням это прибавит прыти. Пусть ловят их злодеи хоть всю ночь.

Воронок словно понимая хозяина, трусил к дороге, выбирая путь подальше от старых деревьев, у которых слишком низко растут мощные ветви, — они могут свалить седока.

После полудня на княжеский двор были допущены три печенега на конях, приведшие с собой четвертого коня под седлом.

Владимир, видевший их въезд во двор, догадался: «Не иначе за князем Родманом приехали». И не ошибся. Слуга доложил:

— Великий князь, печенеги с выкупом явились.

— Пусть войдут.

Три печенега, одетые в безрукавые кожушки и синие порты, вошли к князю.

— Великий князь, — начал старший из них. — Мы привезли выкуп за князя Родмана. Жив ли, здоров ли он? Ты готов воротить нам Родмана?

— Родман, слава Богу, жив и здоров, и я готов его вернуть.

— Вот выкуп. — Печенег извлек из сумы увесистый кожаный мешочек, затянутый ремешком, и положил его на стол. — Здесь триста гривен золота и серебра. Считай.

— Я верю вам, — сказал Владимир. — И готов немедленно выдать Родмана, но лучше все же дождаться вечера. Он долго просидел в темноте и, выйдя сразу на солнечный свет, может повредить зрение.

— Мы знаем об этом, великий князь. Но мы должны взять Родмана немедля, чтобы засветло отъехать как можно дальше от Киева. А голову ему мы прямо в порубе обмотаем вот этой черной тряпкой, чтобы он не видел света. Мы ее для того и взяли с собой.

— Ну что ж, берите сейчас, — согласился князь и велел позвать Ермилу. Явившемуся вскоре сторожу приказал:

— Отдай им Родмана. Пусть возьмут его сами прямо из поруба.

— Но, князь… — замялся сторож, и Владимир понял, что при посторонних он не хочет о чем-то сказать.

— Ступайте во двор, — сказал Владимир печенегам и кивнул на Ермилу: — Он сейчас выйдет и поведет вас в поруб.

Печенеги вышли, князь спросил:

— Ну, что у тебя?

— Владимир Святославич, княгиня Ядвига всю ночь плакала в порубе.

— Ну и что? Она женщина, и плач для нее — что брони для воина.

— Но она грозилась…

— Грозилась?

— Ну да. Кричала, что отец ее приедет с дружиной и сровняет Киев с землей.

— И ты испугался, — улыбнулся Владимир.

— Нет. Но чтоб ты знал.

— Спасибо. Теперь я знаю. Ступай выпускай Родмана. А эти пусть посидят, освоятся.

— Кормить их как, с твоего стола?

— С моего? — Владимир на мгновение задумался. — Не стоит, наверно. Корми как обычных заточников. Каши пшенной довольно с них. Ступай. От меня пожелай Родману счастливого пути.

Потом князь позвал к себе дружинника:

— Сейчас печенеги с выкупленным князем поедут со двора. Проводи их за город.

— У них сабли в воротах отобрали.

— Вот и проследи, чтоб вернули им оружие ихнее и обид не чинили. Все чтоб ладом было.

Владимир, стоя у окна, смотрел, как вывели Родмана из поруба с замотанной головой, как подвели к коню и он, поймав рукой стремя, вставил носок сапога и птицей взлетел в седло.

«Хорош воин, — подумал Владимир. — Будет в грядущем хлопот с ним. Теперь уж вряд ли попадется».

Освободив печенежского князя, Владимир словно забыл об остальных заточниках. Ермила являлся каждое утро с сообщением о их поведении, но ничего нового не приносил: «Мужи молчат, княгиня плачет и бранится, бранится и плачет».

— Ты, никак, им ублажаешь, — сказал как-то Владимир.

— С чего ты взял, князь?

— Разве я не вижу, что жалеешь их. О других что-то каждое утро ты не хлопотал.

— Так это ж князь с княгиней, — замялся Ермила. — Как не жалеть? Да и тот иерей ихний кажин день молится по многу времени.

— Пусть молится, ему есть в чем каяться. И больше не ходи ко мне с бабьими слезами. Запросится князь, скажешь.

Сторож ушел обескураженный. Он правда жалел этих заточников и даже тайком от великого князя носил им добрую пищу с господского стола. Но предупредил, чтоб не выдавали его Владимиру. Ермила хорошо понимал, чем могут обернуться для него в дальнейшем его строгости по отношению к Святополку. И оттого, когда и где мог, делал им послабления. И даже разговоры свои с Владимиром передавал почти слово в слово. И теперь, явившись в поруб и пересказав все Святополку, он посоветовал: