Чтение онлайн

Он схватил тетрадь и умчался в обратном направлении.

Оставшись опять один, я стал думать о Потапове. Неприятный тип. Он вызывал во мне антипатию как тогда, так и сейчас. Это был среднего роста худощавый парень, с глубокими глазами, в которых сквозила какая-то нездоровая дерзость, с капризно изогнутым маленьким ртом. Эдакий великовозрастный избалованный ребенок, с глубоко спрятанным высокомерием, которое он в открытую не проявлял, но которое в нем все же иногда проскальзывало. Сын обеспеченных родителей, привыкший к роскоши и блату. Для всех для нас оставалось загадкой, каким образом он не сумел "закосить" от службы. Папы и мамы такого уровня обычно находят возможность всеми правдами и неправдами оставить свое чадо дома. А может, родители специально отправили его в армию на перевоспитание?

Потапова у нас не любили. Нет, его не сторонились, но и особой дружбы с ним тоже не завязывали. Есть такая старинная русская поговорка: "В тихом омуте черти водятся". Она очень хорошо выражала его сущность. Потапов был тих и незаметен. Но, глядя на него, как-то невольно приходила мысль, что он способен на любую подлость.

За суматохой того дня я совершенно забыл о своем намерении разобраться с ним за нерадивое дежурство. Но у Сморкачева, с его жандармскими замашками, память оказалась гораздо крепче.

Вечером, перед отбоем, я обратил внимание на то, что в углу казармы он что-то резко выговаривает Потапову, и при этом кивает на меня. Он схватил его за грудки, и пару раз ударил спиной о стену. Ударил не больно, но довольно унизительно. Лицо Потапова побелело, губы плотно сжались, а на скулах заиграли желваки. Он не казался испуганным, — его глаза смотрели угрюмо и враждебно, — но и сопротивления он тоже не оказывал. Мне даже стало его жалко, ведь когда-то на его месте доводилось быть и мне.

Увидев, что я на них смотрю, Сморкачев махнул мне рукой, предлагая подойти. Я подошел.

— Повторяю еще раз, при Игоре, — рявкнул он на Потапова, — в следующую очередь отдежуришь и за себя, и за него. Ты меня понял?

Потапов молчал.

— Ты ме-ня по-нял? — чеканя каждое слово, повторил Сморкачев, и снова схватил его за грудки.

— Понял, понял, — спокойно ответил Потапов. Но в его спокойствии сквозило что-то зловещее.

— Смотри у меня, — пригрозил Сморкачев.

Желая несколько разрядить накалившуюся атмосферу, я произнес:

— Дружище, ты не обижайся. Тебе все говорят правильно. Почему мне приходится убирать не только за себя, но и за тебя? Мы все здесь дежурим. И каждый делает это добросовестно. Кроме тебя. Ты что, на особом положении? Ты такой же солдат, как и остальные. А все вместе мы составляем единый коллектив. Так что решай, быть либо в коллективе, либо вне его. От этого зависит, какое к тебе будет отношение.

Потапов покраснел. Видимо, он осознал правоту моих слов. Его глаза растерянно забегали по сторонам. Он хотел что-то сказать, но тут казарму прорезал громкий окрик прапорщика Коцюбы.

— Ну что, морды, дебоширите?

— Никак нет, товарищ прапорщик! Готовимся ко сну! — раздалось в ответ.

— Да? Смотрите у меня!

— Так точно, товарищ прапорщик!

Посчитав "профилактику" достаточной, и строго зыркнув на нас в последний раз, Коцюба открыл свою комнату. В моей памяти снова невольно воскресли события прошлого. Тогда не прошло и пяти минут, как он выскочил обратно бледный, как полотно. Но сейчас его табельный пистолет должен лежать на столе целым и невредимым, поэтому это вряд ли должно повториться.

— Ладно, — сказал я Потапову, — иди спать.

Сморкачев поднес к его носу свой кулак, погрозил им, и отошел. От меня не ускользнуло, каким мстительным огоньком зажглись глаза Потапова, когда он смотрел ему в спину. Я отчетливо почувствовал, что он замыслил что-то нехорошее.

Прозвучал сигнал отбоя, и в казарме погасили свет. Я, как и все остальные, разделся, лег на кровать, укрылся одеялом, и закрыл глаза. Я уже начал засыпать, как вдруг услышал шум. Разомкнув веки, я увидел, что к нашему прапорщику пожаловали гости. Это были его коллеги по службе: прапорщики, лейтенанты, сержанты. Небольшая комнатка Коцюбы, находившаяся в нашей казарме, являлась излюбленным местом для их ночных гулянок. Я обреченно вздохнул. Это означало, что спокойного сна не жди. Младший командный состав нашей части взял в привычку, "дойдя до кондиции", поднимать нас среди ночи, и устраивать смотр воинской готовности. Это было у них, как развлечение. На первых порах такая "учебная тревога" нас, конечно, нервировала. Но затем мы к ней привыкли, стали воспринимать ее, как неотъемлемый элемент солдатского бытия, и даже находить в ней что-то забавное. Нас удивляло только одно. Как прапорщик Коцюба, после обильный ночных возлияний, ухитрялся на следующее утро выглядеть бодрым и свежим, без какого-либо намека на "похмельный синдром"? Это было настоящей загадкой, и она всегда была у нас поводом для шуток.

Традиция не была нарушена. Сигнал учебной тревоги прозвучал где-то в третьем часу ночи. Мы вскочили, быстро натянули на себя форму, и выстроились в шеренгу.

— Смир-р-рно!

Мы вытянулись. Прапорщик Коцюба с красными и косыми глазами, заложив руки за спину, прошелся вдоль нас с важным видом, словно Наполеон перед своим войском. Выглядело это все довольно комично, и мы с трудом удерживались, чтобы не прыснуть.

Дойдя до края шеренги, Коцюба попытался развернуться. Но из-за проблем с равновесием этот пируэт вызвал у него некоторые затруднения, и он рухнул на пол, как подкошенный. Послышались смешки. Прапорщик Коцюба, как ни в чем не бывало, поднялся на ноги, оглядел нас мутным суровым взором, и рявкнул заплетающимся языком.

— Бе-бе-бе-бег! От одной стены к другой. По два человека. На выбывание. Проигравший отжимается двадцать раз.

Коцюба разбил нас на пары, и "соревнования" начались. Мне выпало бежать с Потаповым. Увы, но забег я ему проиграл. Достигнув "финиша", я случайно бросил взгляд в открытую дверь комнаты прапорщика, и обомлел. Его пистолет лежал на столе на самом видном месте. Он даже не счел нужным спрятать его после своего прихода. Ну и болван! Отжавшись двадцать раз, я подошел к сослуживцам, и по их тихим переговорам между собой понял, что пистолет видели все.

Тем временем, "первый тур" завершился. Но едва начался второй, как внезапно погас свет. Очевидно, произошла какая-то авария на подстанции. В казарме воцарилась кромешная тьма, изредка прерываемая вспышками спичек.

Безуспешно прождав свет минут двадцать, прапорщик Коцюба скомандовал.

— Отбой!

Мы на ощупь нашли свои койки, разделись, и легли в постель.

Утром следующего дня, после сигнала "подъем", когда мы застелили кровати и, как обычно, выстроились в шеренгу для утренней поверки, нас удивило, что наш грозный прапорщик до сих пор отсутствует. Обычно он в это время уже стоял у дверей, и немилосердно на нас кричал. Мы переглядывались и иронично усмехались, подначивая друг друга заглянуть в комнату Коцюбы, чтобы его разбудить.

Наконец, Коцюба появился. Но не из своей комнаты, а с улицы. Нас поразила бледность его лица. Все притихли. Вслед за прапорщиком в казарму зашли замполит и командир нашей части.

— Здравствуйте, товарищи бойцы! — зычно поприветствовал нас полковник Борисов.

— Здравствуйте, товарищ полковник! — хором ответили мы.

Командир части внимательно оглядел нас и произнес:

— У нас произошло ЧП. Какое — я пока сказать вам не могу. Но мы вынуждены произвести досмотр ваших вещей.