Чтение онлайн

Но — дети? В его понимании дети кто угодно, только не святые. Мелкие зверёныши, доставучие зачемучки, иногда неплохие приятели, напарники по делам хулиганским, но не святым. Да он сам, собственно, такой же. Четырнадцать лет, как-никак.

Поискав на лице парня признаки улыбки и не найдя, Егор мысленно пожал плечами: дети, так дети. Заскок не самый худший.

Незнакомец напротив нетерпеливо постучал пальцами по столу.

— Так где телеграмма?

Слепая девица-художница тихо хихикнула, сосредоточенно подмазывая очередную картину.

— Что? — брюнет оборотился к ней. — Алисия?

— Четыре, — прошипела та, высунув язык и малюя оранжевую кракозябру на зелёном песке. — Не больше пяти. И по высшему тарифу.

Тайный птиц помолчал, разглядывая художницу-слепицу, повернулся к Егору и нахохлился как ворон под дождём.

— Ты кому отправляешь?! — рявкнул он.

— Я?! — изумился Егор. — Никому не отправляю. Хотя… Деду! В деревню.

— На деревню дедушке, Константину Макарычу… — едва слышно уязвила слепая пигалица, царапая кистью по холсту.

— Нет, Карпу Степановичу, — слегка покраснел Егор.

— Карпу Степановичу, — пробормотал вороноватый парень и сомкнул веки, тихонько барабаня пальцами по столешнице. — Так, секунду. Степановичу. В деревню. В дере… О-о-о! Да! Ты издалека… — он распахнул глаза, с залитыми тьмой белками. И совершенно по-птичьи оглядел Егора: сначала левым тёмным глазом, затем правым. — Четыре! — каркнул он. — Четыре слова, не больше. И по высшему тарифу. У тебя есть чем оплатить?

— У меня есть… — заторопился Егор, скидывая с плеча рюкзак. — Золото! Э… круглое. Два червонца. И рубли.

— Золото, — скривился вороночеловек и посмотрел на посетителя искоса. — Кругляк у всех есть, эка невидаль. Но у тебя высший тариф, смекаешь?

— Неа, — признался Егор.

— А ну, доставай, что там у тебя в рюкзаке! — потребовал клювастый.

Слепая художница бросила картины и повернулась к ним.

— А ху-ху не хо-хо?! — возмутился Егор, помня недавний разговор с наёмниками.

— Телеграмму надо? Выкладывай.

И Егор выложил, сам не понимая почему. Хоть и не всё.

Шипастый плод каштана.

Синее перо.

Засохшую ветку с желтым мхом.

Рудный камень.

Ворон непроизвольно облизнулся и потянулся к рюкзаку. Егор оскалился, а ломик внутри него взревел. И птица-человек отпрянул.

— Мальчики, не ссорьтесь, — промурлыкала девица и из Егорова рюкзака к ней в руки выпрыгнул серебристый шар. Один из тех, что побывали во сне. — Этого достаточно.

И она с шлепком впечатала шар в палитру.

По той пробежала радужная волна и краски вдруг пронзительно засияли. Слепая девица запела громче и веселее, и взорвалась хаосом движений. Вот, Алисия летит к правой стене. Вот, экономными взмахами кисти добавляет яркости и жизни на картинах. Вот — сияющей молнией бахает влево, на лету разбрасывая светящиеся капли на незавершённые эскизы. Вот, она…

— Алисия! — простонал птица-парень. — Сколько можно? Переговоры на мне!

— Бе-бе-бе, — бросила слепица, лихорадочно дописывая портрет хмурого синекожего мужика на драконе, будто опасаясь опоздать. — Пять.

Сияние угасло. И, казалось, угасла и девица. Глубоко вздохнув, она замурлыкала грустную мелодию без слов, бродя меж картинами и добавляя мазков в прежнем неспешном темпе.

Мрачный ибериец добыл откуда-то чистый бланк и отточенный карандаш.

Бросил их перед Егором.

— Пиши. Пять слов.

— А что писать-то?

— Что хочешь. Пять слов на всё, ни в чём себе не отказывай.

Почесав затылок, Егор принялся изобретать.

— «Дед, я жив»… Нет. «Скажи отцу, что»… Не-е, фигня какая-то.

Обратная сторона бланка покрывалась почеркушками. Вороно-парень устроился поудобнее на стуле, закрыл глаза и, кажется, задремал. Мелкая девица порхала в стороне, иногда скрываясь меж станков.

В конце концов Егор остановился на таком варианте: «Жив далеко моржи вернусь год».

Перевернул лист, написал набело и подвинул по столу к брюнету.

— Вот. Адрес где писать?

Графы с адресом на бланке не было. Только место под имя получателя и текст.

— Разберёмся, — проворчал ворон и глубоко зевнул, с клацаньем захлопнув рот. — Алисия?

Девица подошла, приволочив за собой дребезжащий стул. Села третьей к столу, положила на него лист бумаги офисного формата и схватилась за карандаш, отобрав его у Егора. Поглядывая через тряпку на того, принялась набрасывать портрет. Не Егора, а кого-то заметно старше, похожего на деда, Карпа Степановича.

Дорисовала. Задумалась.

Вышло не очень похоже и девица, скомкав бумагу, швырнула на пол.

Неведомо откуда появился ещё один лист. И вновь принялась черкать. Портрет стал заметно лучше, Егор почти узнал деда. Задавать вопросы не рискнул, девица хмурилась и это было заметно даже через полотенце. Напевать тоже перестала.

Ещё несколько вариантов, ещё несколько листов на полу.

И, наконец, из-под её карандаша вышел Карп Степанович, просто как живой, таким, как его и запомнил Егор. Художница остановилась, критически оглядела набросок, встала и ушла.

— Он? — спросил птице-человек.

— Да.

— Хорошо.

Тем же карандашом «телеграфист», — как мысленно стал его называть Егор, — накарябал как курица лапой текст телеграммы.

Встал, прикрепил рисунок обычными канцелярскими кнопками на большой лист фанеры у стены и достал из кармана здоровенный чёрный маркер. Примерился и принялся маркером закрашивать портрет.

— Зачем?! — вскрикнул Егор, которого буквально серпом по сердцу ударило.

— Не мешай, — процедил человеко-ворон, механически точными движениями портя рисунок. И, казалось, следы маркера дымились. — Отправляю.

Нет, не казалось. Дым струился. Когда тёмные полосы покрыли бумагу, замазав и текст телеграммы, рисунок вспыхнул и осыпался серым пеплом.

Телеграфист устало выдохнул и сказал Егору:

— Всё, ушло.

— Дед точно получит?

— Точнее не бывает, не зря Алисия старалась.

Егор растерянно рассматривал серые хлопья на полу. Он-то понадеялся забрать с собой портрет деда, а тут вот такое.

— Кофе будешь? — сказал носатый ибериец и поставил на стол две чашки с глотком галактической бездны.