Чтение онлайн

— Какой?

— Бросить человека в воду и смотреть, выплывет ли.

— А если не выплывет?

— Тогда, значит, не его человек.

Не его человек.

Фраза застряла во мне занозой.

Я сгорбилась над листами, начала быстро делать пометки, рисовать линии, сбивать углы, облегчать объём. Мысли сначала шли тяжело, потом вдруг словно щёлкнуло — и я увидела. Дом не надо было “украшать”. Его надо было освободить. Убрать лишнюю показную дороговизну. Открыть воздух. Дать асимметрию. Свет. Дерево вместо ещё одной каменной плоскости. Большие выносы крыши, чтобы фасад не давил, а дышал.

Когда я работаю по-настоящему, я перестаю замечать всё вокруг. Для меня это почти болезнь. Или молитва. Или побег. Я не слышу, как двигаются люди, не замечаю времени, не думаю, как выгляжу со стороны. Только линия, пропорция, ритм, пространство.

Поэтому, когда рядом раздалось негромкое:

— Время,

я вздрогнула так, что едва не порвала кальку.

Поднимаю голову — он.

Смотрит сверху вниз. Спокойно. Внимательно.

Чёрт.

Я и не услышала, как он подошёл.

— Готово, — сказала я, ненавидя то, что голос прозвучал хрипло.

— Показывайте.

Он не стал брать листы в руки. Просто наклонился ко мне, опершись ладонью о край стола. И опять это расстояние. Слишком маленькое. Неправильное. Опасное. От него пахло холодом улицы, дорогим древесным парфюмом и чем-то ещё — мужским, тёплым, от чего у меня сбивалась мысль.

Я ткнула карандашом в эскиз.

— Я бы упростила входную группу. Сейчас она визуально слишком тяжёлая. Здесь можно убрать этот массивный портал и сделать более лёгкий навес на скрытых опорах. Тогда дом не будет давить с первой точки обзора.

— Дальше.

— Второй этаж я бы частично обшила деревом, чтобы убрать ощущение “каменной коробки”. И добавила бы асимметрию по окнам — не хаотично, а чтобы работала на внутреннюю функцию. Сейчас фасад красивый, но без характера.

Он молчал.

Слушал.

Я чувствовала его близость всем телом и от этого злилась на себя ещё сильнее. Почему я вообще замечаю, как близко его плечо? Почему мне не всё равно, что он видит, как у меня подрагивают ресницы?

— Здесь, — я перевернула лист, — можно раскрыть угол остеклением и продлить террасу. Тогда изнутри будет ощущение леса, а не только вида на участок. Дом должен разговаривать с местом, а не спорить с ним.

Тишина.

Я рискнула поднять глаза.

Он смотрел не на лист.

На меня.

Так пристально, что внутри всё качнулось.

— Кто вам это говорил? — спросил он.

— Что?

— Про дом, который разговаривает с местом.

— Никто. Я сама так думаю.

— Хорошо думаете.

Это прозвучало без улыбки. Без похвалы ради вежливости. Серьёзно.

И именно поэтому ударило сильнее.

Он выпрямился, взял эскизы, просмотрел ещё раз уже молча.

— Вика.

— Да, Артём Сергеевич?

— Оставьте Еву сегодня у нас до конца дня. И дайте ей доступ к материалам по “Соснам”.

— Хорошо.

Он повернулся ко мне:

— Завтра покажете доработанную концепцию. Если не испугаетесь объёма.

Я вскинула подбородок.

— Не испугаюсь.

— Увидим.

Он ушёл.

А я ещё секунды три сидела неподвижно, глядя в пустоту.

Потом Вика плюхнулась на край соседнего стола и присвистнула.

— Ну ты даёшь.

— Что?

— Он редко так цепляется за новичков.

— В смысле “цепляется”?

— В рабочем, Ланская, в рабочем, — расхохоталась она. — Не красней. Хотя, знаешь… тебе идёт.

Я отвернулась к окну, но было поздно — щеки уже горели.

Весь день пролетел в каком-то лихорадочном тумане. Мне приносили документы, ссылки, старые визуализации, я сверялась, чертила, исправляла, спорила сама с собой, снова переделывала. Несколько раз Артём проходил через отдел, и каждый раз я чувствовала это кожей прежде, чем слышала его голос.

Он ни разу больше не обратился ко мне напрямую.

Но каждый раз замечал.

Иногда мне казалось, что это я придумала. Что нельзя физически чувствовать чужой взгляд, если человек даже не касается тебя. Но я чувствовала. И от этого с каждой минутой становилось всё труднее держать лицо спокойным.

К шести вечера отдел начал пустеть. Кто-то прощался, кто-то спешил на встречи, кто-то устало ругался из-за сорванных сроков. Я осталась за столом одна из последних. Глаза уже болели от экрана и мелких правок, поясница ныла, а в желудке тянуло от голода — с утра я выпила только кофе и съела яблоко на бегу.

— Ты домой вообще собираешься? — спросила Вика, надевая пальто.

— Ещё полчаса.

— Если свалишься в обморок, я тебя не понесу. Ты, конечно, миниатюрная, но я не мать Тереза.

— Спасибо за заботу.

— Я серьёзно. У нас тут любят работать на износ, но трупы в офисе не приветствуются.

Она ушла, а я осталась.

В здании стало тише. Вечер всегда делает большие офисы странными. Днём они живые, шумные, с бесконечным движением, а после семи превращаются в стеклянные аквариумы, где слышно, как звенит собственная усталость.

Я закончила очередной блок и только тогда позволила себе откинуться на спинку кресла.

Чёрт.

Как же я устала.

И именно в эту секунду в животе так громко заурчало, что я чуть не рассмеялась.

— Проблемы?

Я дёрнулась.

Он стоял в дверях отдела, сняв пиджак и ослабив галстук. В одной руке — телефон, в другой — ключи от машины. Вид у него был такой, будто и у него день был не легче моего. Только ему это почему-то шло. Мужчины вроде него даже усталость носят красиво.

— Нет, — соврала я.

Он вскинул бровь.

— Ваш желудок думает иначе.

Господи.

Я готова была провалиться сквозь пол.

— Простите.

— За что? За биологию?

Я смущённо убрала волосы за ухо.

— Я просто немного заработалась.

— Немного — это когда забываешь про чай. А когда сидишь в пустом офисе в девятом часу голодная и бледная — это уже глупость.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он жестом остановил.

— Собирайтесь.

— Зачем?