Чтение онлайн

И это был наш первый честный шаг не к прошлому.

К новому.

Мы не начали “встречаться”.

Боже упаси.

Если бы кто-то попытался описать то, что между нами происходило в те недели, это выглядело бы так: бывшие супруги, которые слишком много пережили, пытаются снова привыкнуть к возможности быть рядом, не разрушая всё по пути.

Романтика? Иногда.

Тревога? Почти всегда.

Желание? Постоянно.

Осторожность? Болезненная.

Он всё чаще оставался на ужин.

Иногда укладывал Мирона вместе со мной — точнее, пытался, потому что сын пока признавал только три главные силы мира: грудь, укачивание и случайную милость собственных нервов.

Мы начали смеяться.

По-настоящему.

Не через силу.

Например, когда Артём с серьёзнейшим лицом пытался петь колыбельную и сбивался на какую-то маршевую мелодию.

Или когда Мирон впервые обслюнявил ему весь воротник рубашки, а тот стоял с видом оскорблённого аристократа, попавшего в свинарник.

Эти мелкие, нелепые, обычные моменты делали своё страшное дело.

Они возвращали мне желание не просто мириться.

Жить.

С ним.

И в этом опять была опасность.

Потому что вместе с нежностью возвращалось и тело.

Однажды вечером, когда Мирон уснул рано и крепко, мы с Артёмом остались на кухне вдвоём. Он стоял у окна, я делала чай. Вдруг свет мигнул и на секунду погас. Я вздрогнула. Чайная ложка звякнула о кружку.

— Боишься темноты? — спросил он, подходя ближе.

— Не темноты. Резких отключений.

— Почему?

— В детстве один раз застряли с папой в лифте. Мне было девять. С тех пор не люблю, когда всё резко обрывается.

Он остановился совсем рядом.

— Символично.

Я подняла на него глаза.

Слишком близко.

Опять.

— Что?

— Ты всю жизнь, похоже, боишься, что тебя запрут там, где не будет выхода.

Меня будто током ударило.

— Это ты сейчас про лифт или про нас?

— Про тебя. Всю.

Тишина между нами стала густой и горячей.

— Иногда мне кажется, — сказал он тихо, — что ты ушла от меня не потому, что не любила. А потому, что в какой-то момент решила: рядом со мной дверь захлопнулась.

Я сглотнула.

— Да.

Одно короткое слово.

Он моргнул.

Кажется, даже этого не ожидал.

— И сейчас? — спросил он.

Я смотрела в его глаза.

Видела там всё: вину, любовь, голод, осторожность, страх спугнуть.

— Сейчас дверь приоткрыта.

У него дрогнули губы.

— Это уже чудо.

Я не успела ответить.

Он поцеловал меня.

Очень медленно.

Так, словно спрашивал снова и снова в каждом движении: точно? точно? точно?

И я отвечала.

Всем телом.

Без слов.

Да, да, да.

Пока нас не прервал резкий детский плач из спальни.

Мы одновременно отпрянули и рассмеялись.

— У него феноменальное чувство драматургии, — хрипло сказал Артём.

— Весь в тебя.

— Не ври. Весь в тебя.

И это было… счастье.

Неполное.

Хрупкое.

Но счастье.

Именно в тот момент, когда я почти начала верить, что у нас правда может получиться, жизнь снова решила проверить нас на прочность.

Отец Артёма пригласил нас на ужин.

Нас.

Всех троих.

Если бы кто-то со стороны слышал, как это прозвучало, он бы, наверное, не понял, почему у меня сразу похолодели руки. Но я слишком хорошо знала этого человека. Его сухой взгляд, его манеру говорить через смысловые швы, его нелюбовь к слабости и привычку оценивать людей по тому, насколько они соответствуют конструкции мира, в которую он верит.

— Я могу отказаться, — сказал Артём, когда сообщил об этом.

Мы сидели в машине после прогулки. Мирон уже спал в автолюльке на заднем сиденье.

— Ты хочешь поехать? — спросила я.

Он помолчал.

— Я хочу, чтобы мой отец знал своего внука. Но не ценой твоего спокойствия.

Это было… важно.

Раньше он бы просто решил.

Теперь — спрашивал.

Я посмотрела на сына через плечо.

На мужчину рядом.

На зимний вечер за окном.

И поняла: если мы правда идём ко второму шансу, нельзя строить его в теплице. Настоящая жизнь всё равно однажды предъявит старые узлы.

— Поедем, — сказала я.

Ужин проходил в доме его отца. Большой, строгий, тихий дом, в котором всё было слишком идеально, чтобы казаться живым. Когда мы вошли, я сразу почувствовала себя девочкой в чужом, дорогом музее, куда пустили по недоразумению.

Отец Артёма встретил нас у камина.

Его взгляд скользнул по мне, потом по сыну на руках у Артёма — и в этом взгляде было столько всего, что я не успела считать и половины.

— Здравствуй, Ева, — сказал он.

— Здравствуйте.

Потом посмотрел на внука.

И лицо его вдруг дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

— Дай мне посмотреть, — сказал он сыну.

Не мне.

Не Артёму.

Сыну.

И от этого у меня внутри тоже что-то смягчилось.

Вечер был странным. Почти мирным. Отец Артёма держал Мирона на руках с такой осторожностью, будто боялся собственной грубости. Спрашивал про режим, здоровье, имя. Несколько раз посмотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но не находил форму.

Когда Артём ушёл в кабинет за каким-то вином, мы с его отцом на несколько минут остались в гостиной вдвоём.

Мирон спал у меня на руках.

— Я был неправ насчёт вас, — сказал он вдруг.

Я подняла глаза.

— В каком смысле?

— В том, что считал вас слабой.

Я не знала, что ответить.

Он усмехнулся сухо.

— Не спешите принимать это за комплимент. Скорее за констатацию собственного идиотизма.

И вдруг добавил:

— Мой сын многое испортил. Но вы тоже не щадили.