Чтение онлайн

— Что опять? — устало спросила я.

— Опять? Да всё! Он собирается уехать, а ты сидишь с лицом человека, которому просто тариф на интернет подняли!

— И что я должна сделать?

— Хотя бы честно понять, хочешь ты этого или нет!

Я молчала.

Потому что именно в этом и был ужас.

Я не хотела.

Но хотеть и пускать — разные вещи.

— Если он уедет, — сказала Саша уже тише, — ты сможешь жить дальше. Конечно. Ты всё переживёшь, как обычно. Только не ври себе потом, что это был не твой выбор тоже.

Я закрыла глаза.

Господи.

Как же я устала от того, что все вокруг так правильно видят.

Вечером я не выдержала и написала ему сама:

“Ты правда уедешь?”

Ответ пришёл не сразу. Только через час.

“Если останусь здесь и дальше между дверью и судом — да.”

У меня задрожали пальцы.

Я написала:

“Это шантаж?”

Пауза.

Потом:

“Нет. Это предел.”

И вот в этих двух словах было столько мужской, уставшей, выжженной правды, что я просто уронила телефон на диван и закрыла лицо руками.

Предел.

Да.

Наверное, мы оба уже стояли у него.

Только в разных точках.

Решающий срыв случился в воскресенье.

Погода была дрянная. Мирон весь день капризничал. Я не выспалась. Мама уехала к тёте. Саша не отвечала — наверное, была на свидании и впервые за сто лет решила пожить свою жизнь, а не спасать мою.

Артём приехал раньше, чем обычно.

Без предупреждения.

Я открыла дверь — и сразу поняла: что-то не так.

Глаза слишком тёмные.

Лицо слишком неподвижное.

В руках — ни пакетов, ни игрушек, ничего.

Только он.

— Что случилось? — спросила я.

Он вошёл молча.

Закрыл за собой дверь.

— Я отказался от Питера.

У меня всё внутри замерло.

— Что?

— Я отказался. Сегодня утром.

Я смотрела на него и не могла понять, почему вместо облегчения у меня по позвоночнику ползёт холод.

Потому что это не решение.

Это жертва.

А жертвы в любви всегда пахнут будущими обвинениями.

— Зачем? — спросила я тихо.

Он усмехнулся.

Глухо. Почти безумно.

— Серьёзно?

— Да.

— Потому что не могу уехать от сына.

— Это понятно.

— И от тебя.

Я закрыла глаза.

— Артём…

— Нет. Сегодня ты дослушаешь. — Он сделал шаг ближе. — Я отказался от проекта, который ждал десять лет. От масштаба, о котором мечтал. От всего, на чём был завязан мой грёбаный смысл жизни. И знаешь что? Я не чувствую героизма. Я чувствую только, что если бы уехал — сдох бы там от пустоты.

У меня пересохло во рту.

— Я не просила тебя.

— В том и проблема! Ты никогда ничего не просишь! Ты либо уходишь, либо терпишь, либо решаешь за всех. Ты хоть раз можешь просто сказать, чего хочешь?

Слова били как плеть.

Потому что да.

Он говорил то, что я сама в себе ненавидела.

— Не кричи.

— Я не кричу!

— Уже кричишь!

Мирон в комнате заплакал.

Остро.

Испуганно.

Мы оба замолчали.

Я рванула к сыну первой, но Артём оказался быстрее. Взял его на руки, прижал к себе, тихо качнул.

Мирон плакал ещё сильнее.

Потому что чувствовал.

Конечно, чувствовал.

Я стояла напротив и у меня в глазах всё плыло.

— Отдай, — сказала я.

— Нет.

— Артём!

— Не в этом состоянии.

— В каком “этом”? Я мать!

— А я отец! — рявкнул он так, что у меня внутри всё оборвалось.

И тут Мирон зашёлся плачем уже по-настоящему.

Я шагнула вперёд и почти вырвала сына из его рук.

Артём отступил сразу.

Увидел мой взгляд.

Испуг в нём.

И, кажется, сам себя в этот момент тоже увидел со стороны.

Он побледнел.

— Чёрт…

Я прижимала к себе сына, качала, шептала что-то бессмысленно-ласковое, а сама чувствовала только одно: вот оно. Вот тот самый порог, которого я боялась.

Не удар.

Не насилие.

Но та самая сила, которая в момент боли рвёт всё вокруг.

— Уходи, — сказала я ледяным голосом.

— Ева…

— Уходи!

Он стоял ещё секунду.

Потом медленно, как раненый, отступил к двери.

На пороге обернулся.

Лицо у него было таким, будто кто-то выжег в нём всё живое.

— Вот поэтому ты мне не веришь, да?

Я не ответила.

Потому что сын плакал у меня на груди.

И это был единственный ответ.

После того дня он пропал на неделю.

Не писал.

Не звонил.

Не приезжал.

И впервые за всё время его отсутствия я не чувствовала ни обиды, ни пустоты, ни ревности. Только глухой ужас от того, что произошло.

Нет, он не ударил.

Не отобрал.

Не сделал ничего непоправимого.

Но я увидела вживую именно то, чего боялась все эти месяцы.

Тот его край, на котором боль превращается в силу.

И эта картина встала между нами, как железная дверь.

Я не знала, как теперь жить дальше.

Часть меня кричала: всё, конец, больше никаких шансов, никаких поцелуев, никакой опасной надежды.

Другая шептала: он остановился. Отступил. Увидел. Испугался. Это тоже что-то значит.

Но, наверное, главное, что осталось после той сцены, — я наконец честно признала: я не могу одна решить, что для нас всех будет правильно.

Потому что мой страх тоже ломает.

Его сила тоже ломает.

А между нами ребёнок, который не должен жить на поле боя.

На восьмой день пришло письмо.

Не сообщение.

Не официальный документ.

Настоящее бумажное письмо. Курьер принёс конверт без обратного адреса. Почерк я узнала сразу.

Руки дрожали так, что я едва вскрыла.